Идеи Маркса в русской философии

К.Маркс в афористичной форме представил суть своей философии, отличие ее от философии предшествующей, ту работу, которая была им при этом проделана, когда в январе 1873 г. он писал предисловие ко второму изданию первого тома “Капитала”. У Г.Гегеля, по его словам, диалектика стояла “на голове”, и он ее перевернул, чтобы “поставить на ноги”1 . О том, кто помог им с Марксом избавиться от гегелевской идеалистической системы, Ф.Энгельс рассказал в написанном в 1886 г. “Людвиге Фейербахе”. Он указал здесь на философа, имя которого было вынесено в заголовок работы, на его сочинение “Сущность христианства”. “С каким энтузиазмом приветствовал Маркс новое воззрение, – говорит Энгельс, – и как сильно оно повлияло на него, несмотря на все критические оговорки, можно представить себе, прочитав “Святое семейство””2 . Гегелевская система была отброшена Марксом вместе с теми консервативными выводами, которые были сделаны ее создателем. Формирование материалистической диалектики, или диалектического материализма позволило объяснить материалистически не только природу, что делалось и раньше, но и общество, его историю.

Несмотря на всю свою значимость – и не только в истории философии, но также в жизни народов, стран, континентов – марксизм все же не может рассматриваться как абсолютно уникальное идейное явление. Исследовательский поиск в одном и том же плане совершался одновременно в разных местах и разными лицами. Вопросы, которые ставили Маркс и Энгельс, назрели и требовали решения. На попытки, и небезуспешные, продвинуться теми же исследовательскими путями указывали они сами. Подчеркивая, что не одни они с Марксом открыли материалистическую диалектику, Энгельс находил замечательным, что Иосиф Дицген, независимо от них, “вновь открыл ее”3 . Наряду с немецким философом, на другом конце света, в Америке, Л.Г.Морган, историк и философ истории, также приблизился – вполне самостоятельно – к тому, над чем работали Маркс и Энгельс. В своей книге “Происхождение семьи, частной собственности и государства”, написанной в 1884 г. в связи с тем исследованием, которое осуществил Морган, Энгельс отметил, что он “по-своему вновь открыл материалистическое понимание истории” и пришел, изучая первобытность, “в главных пунктах к тем же результатам, что и Маркс”4 .

Нечто подобное происходило и в русской философии. Еще в начале 40-х гг. XIX в., когда марксизм переживал стадию становления, в русской философии наметились процессы, шедшие в том же направлении и дававшие сходные результаты, которые корректировались, разумеется, своеобразием российской действительности. Гегель и Фейербах рассматривались как предшественники не только Марксом и Энгельсом, но также В.Г.Белинским, А.И.Герценом, Н.Г.Чернышевским. Они, как и Маркс, стремились перевернуть диалектику Гегеля, переосмыслить ее. Белинский в конечном счете остался недоволен Егором Федоровичем (как он в шутку называл Гегеля), его идеализмом, а также тем, что он временно примирил его с существующими порядками своей формулой о разумности и действительности, – но все это не оттолкнуло его от гегелевской диалектики, как и его коллег. По словам Герцена, диалектика, усвоенная по-новому, является “алгеброй революции”. Овладевая философским наследием, Чернышевский противопоставлял общие принципы гегелевской философии, отличающиеся необычайной широтой и мощью, применению их к конкретной ситуации самим Гегелем, обращал внимание на его политическую ограниченность и консерватизм.

Имманентный мировоззренческий поиск подкреплялся, как это было у Маркса и Энгельса, внешним воздействием, хотя восприятие его и здесь не являлось безоговорочным. Большое впечатление производил Фейербах, его “Сущность христианства”. Герцен познакомился с книгой в 1842 г., вскоре после ее издания, и так передает эффект, произведенный ею: “...прочитав первые страницы, я вспрыгнул от радости. Долой маскарадное платье, прочь косноязычье и иносказания, мы свободные люди, а не рабы Ксанфа, не нужно нам облекать истину в мифы!”5 . Чернышевский считал Фейербаха лучшим мыслителем столетия, хотя, став материалистом, остался, как Белинский и Герцен, отчасти и гегельянцем, сохранив приверженность к диалектике.

Соединение материализма и диалектики и материалистическое понимание общества взаимосвязаны. Чернышевским был сформулирован “политико-экономический принцип”, в соответствии с которым все умственное развитие, как политическое и всякое иное, зависит от обстоятельств экономической жизни. Этот принцип использовался им более или менее успешно при анализе различных сторон общественной жизни, современной ему и прошедшей.

Русская материалистическая философия 40–60-х гг. XIX в. отличалась от марксовой понятийным аппаратом и восприятием специфической среды, в которой она складывалась и существовала. Кое-какие идеи брались при этом и из марксизма.

В 1842 г. в Лейпциге была издана брошюра Энгельса “Шеллинг и откровение”. В следующем, 1843 г. с ней познакомил русского читателя В.П.Боткин, изложив ее, местами дословно, в своей статье “Германская литература”, которая была опубликована в “Отечественных записках”. В письме к Боткину от 6 февраля 1843 г. Белинский, сообщая свое мнение о статье, говорил, что она ему “чрезвычайно понравилась”. В том же году в статье, написанной по поводу книги “История Малороссии” Н.А.Маркевича, Белинский для характеристики немецкой классической философии привлекал материалы Энгельса, взятые им из статьи Боткина.

Белинскому были известны работы Маркса, напечатанные в “Немецко-французских ежегодниках” за 1844 г. Именно они произвели на него наибольшее впечатление из опубликованного здесь. Истину из этих статей Белинский, по его словам, “взял себе”6 .

С идеями Маркса Белинский знакомился и через П.В.Анненкова. Последний в этот период времени был близок с Марксом, общался и переписывался с ним, даже выполнял некоторые его поручения. Анненков в 1847 г. жил в Зальцбрунне вместе с Белинским, который лечился там, сопровождал его в поездке по Европе. Он был первым, кому Белинский прочитал вскоре ставшее широко известным “Письмо к Н.В.Гоголю”. Вряд ли в своих беседах с Белинским Анненков ничего не сообщал ему о Марксе и его идеях – слишком все это занимало его тогда. Да и самому Белинскому данная проблематика была близка, созвучна его идейным исканиям. “Мысль его, – сообщает Анненков, – уже обращалась в кругу идей другого порядка и занята была новыми нарождающимися определениями прав и обязанностей человека, новой правдой, провозглашаемой экономическими учениями...”7 .

Через Анненкова получал информацию об идеях Маркса и Чернышевский. Анненков в дни революционных событий 1848 г. жил в Париже и встречался с Марксом. Высказывания Маркса о происходящем, его мнения и оценки отражались в тех публикациях Анненкова, которые появлялись в русской прессе, но еще более в его “Записках о французской революции 1848 года”, не предназначенных для печати. Их Анненков давал читать некоторым из знакомых, в том числе Чернышевскому, который работал над циклом статей о Франции. “Видимо, именно потому, что Чернышевский использовал в качестве одного из источников... “Записки” Анненкова, статьи самого Чернышевского оказались так близки работам Маркса”8 .

Сложно складывались отношения с Марксом у Герцена. Герцен многие годы жил с ним рядом, в одном городе, Лондоне, но личных встреч между ними не было. Это может показаться тем более странным, что некоторые русские эмигранты, теоретический уровень которых был несопоставим с герценовским, тем не менее общались с Марксом. Маркс испытывал недоверие к Герцену и Н.П.Огареву из-за их контактов с П.-Ж.Прудоном, К.Фохтом, М.А.Бакуниным, С.Г.Нечаевым, причем близость их отношений с Герценом нередко еще и преувеличивалась недостоверными слухами. Герцену не нравилась форма полемики, которую использовал Маркс, он находил эту полемику грубой, несмотря на то, что и сам иногда не скупился на сильные выражения, в том числе и по отношению к Марксу, его сторонникам.

Однако же, когда Маркс приступил к изучению русского языка, он использовал для этого “Былое и думы”. Герцен, в свою очередь, в конце 60-х гг. проявляет все больший интерес к деятельности Маркса. П.Д.Боборыкин, часто встречавшийся с Герценом в эти годы, пишет о том, что он, “не превращаясь в форменного социал-демократа, последователя теории Маркса, все-таки же, несмотря на долгое нерасположение к автору “Капитала” ...признает Маркса великим инициатором в борьбе пролетариев с капиталистическим строем...”9 . В очерках “К старому товарищу”, написанных в 1869 г., Герцен “обратил свои взоры” к Интернационалу, и В.И.Ленин это подчеркивал, – “к тому Интернационалу, которым руководил Маркс”10 .

Но не только идеи Маркса служили вехами, ориентирами для этого направления в русской философии. Явление это было взаимным. Маркс считал Чернышевского великим ученым и заявлял об этом не где-нибудь, а в своем главнейшем произведении. “...Великий мыслитель, которому Россия обязана бесконечно многим...”11 , – говорил о Чернышевском Энгельс. Маркс обратил внимание на концепцию некапиталистического развития, начало которой было положено Белинским и Герценом. Маркс познакомился с тем вариантом непосредственного перехода к социализму исторически отставшей страны, который был предложен Чернышевским, полностью его одобрил, статьи, в которых была изложена концепция, нашел замечательными, и эта концепция, сформулированная в русской философии для России, была воспринята в марксизме, получив в нем универсальный характер.

Таким образом, налицо известное совпадение в результатах и взаимный идейный обмен, что является лишним свидетельством того, что появление идей Маркса не историческая случайность, а веление времени.

Число прямых заимствований из марксизма постепенно возрастало. Много брало у него народничество. Некоторые из его лидеров были лично знакомы с Марксом. М.А.Бакунин познакомился с ним еще в 1844 г., находясь в Париже. Встречи продолжались и впоследствии. Они были прерваны, когда Бакунин в 1849–1861 гг. отбывал заключение в крепостях Саксонии, Австрии, а затем и России, сибирскую ссылку, и снова возобновились после побега Бакунина из Сибири и возвращения его в Европу. Когда был создан Интернационал, Бакунин принимал участие в его работе, но за раскольническую деятельность был исключен из него вместе со своими сторонниками в 1872 г.

П.Л.Лавров, бежавший, как и Бакунин, из ссылки за границу, вступил в одну из секций Интернационала, а когда образовалась Парижская коммуна, стал ее деятельным участником. В мае 1871 г. он с поручением коммуны прибыл в Лондон. Здесь он встретился, а затем подружился с Марксом и Энгельсом, и эта дружба, хотя и не являлась в идейном отношении безоблачной, продолжалась до самой смерти Маркса в 1883 г. и Энгельса – в 1895. Близкие отношения установились у Лаврова и с соратниками Маркса и Энгельса – Ж.Гедом, П.Лафаргом, Ш.Лонге и др.

Народнические лидеры – Бакунин, Лавров, П.Н.Ткачев – неплохо знали основные произведения Маркса и Энгельса. Интерес к марксизму был свойствен не только идеологам народничества, но и движению в целом. Использовались не только отдельные идеи марксизма, но и целые их блоки (об общественном бытии и общественном сознании, базисе и надстройке, религии и т.д.). Марксистскими идеями народники подкрепляли собственные концептуальные установки. Из марксизма бралось то, что можно было как-то согласовать с исконными воззрениями, не разрушая их. Инородные включения не приводили к утрате народничеством своей специфики. Пополненное ими, оно, напротив, проявляло повышенную стойкость к чужеродным идейным платформам, в том числе и к марксизму.

Включения в народничество не всегда были адекватны соответственным извлечениям. Не обходилось без известной примитивизации использованных идей в частности народническое религиоведение. Представлялось, что с религией будет покончено уже на ранней стадии социальной революции, что преодоление религии и распространение атеистических убеждений – важнейшие предпосылка и условие социальных преобразований. Религиозный вопрос выдвигался в народничестве на первое место, ему не принадлежащее, и по своей значимости приравнивался к решению кардинальных социальных проблем. Предлагались такие экстремистские действия, которые и устранят якобы религию, как насильственные закрытия церквей и даже их уничтожение. Поскольку народнические воззрения имели значительное хождение и воспроизводство, они, после победы социалистической революции, способны были воплощаться и в конкретные дела.

Все же степень усвоения идей Маркса в народничестве была значительной. Об этом свидетельствует и тот факт, что некоторые народнические работы фактически выполняли функцию ознакомления своих читателей с марксизмом. “В народнический период моего развития, – вспоминал Г.В.Плеханов, – я, как и все наши народники, находился под сильным влиянием сочинений Бакунина, из которых и вынес великое уважение к материалистическому объяснению истории”12 . То же можно было бы сказать о работах Лаврова, Ткачева.

Обнаруживавшее свою несостоятельность в тех случаях, когда оно пыталось навязывать свои принципы и доктрины рабочему движению Запада, народничество в условиях России, иных, чем в Европе, искало, пусть не всегда удачно, собственные пути решения назревших здесь социальных проблем.

До сих пор речь шла о том направлении в русской философии, которое по своей мировоззренческой принадлежности являлось материалистическим. Однако идеи Маркса находили созвучие и в русском идеализме, правда, лишь в той части его, общественные идеалы которой были ориентированы на социальную справедливость. Идеи Маркса для тех, кто эту философию представлял, не утрачивали своей привлекательности, несмотря даже на то, что Октябрьская революция, совершенная во имя их, сопровождалась – и нередко – издержками в их собственных судьбах. Ввиду вынужденной краткости данного сообщения ограничусь двумя примерами.

П.И.Новгородцев, вынужденный эмигрировать из страны в 1920 г., в 1922 г. в Берлине 4-м изданием выпустил в свет свою книгу “Об общественном идеале” (впервые она была опубликована в России в 1917 г. вскоре после Февральской революции). Новгородцев писал о том, что социализм – древнейшее направление в общественной философии, система же Маркса является величайшей из социалистических систем. Хотя она и претерпевала изменения в течение истекших десятилетий, но общие ее стремления и начала остались неподвластны времени. “Основное зерно” марксизма стало достоянием общественного сознания и “необходимым элементом” политических систем, претендующих на то, чтобы быть современными. Новгородцев подчеркивал, что “идея достойного человеческого существования, которое должно быть обеспечено для каждого, и составляет ту жизненную правду, которая раскрывается в глубочайших прозрениях марксизма и которая в новейшее время все более входит в общее сознание. Не только из Маркса почерпает современный мир это убеждение: тысячи источников и путей проводят его в жизнь... И тем не менее за марксизмом мы должны признать значение той идейной грани, после которой уже невозможен возврат нравственного сознания к прошлому...”13 . Новгородцев считал бессмертной ту неоспоримую правду, “которая на протяжении веков составляла живое ядро социалистических построений и которую Марксу дано было почувствовать, понять и выразить с небывалой яркостью и силой”14 .

Н.А.Бердяев был выслан из Советской России в 1922 г. Марксизм, как целостную систему взглядов, он не принимал никогда, но сблизился с ним на время на грани столетий, а вскоре затем вновь разошелся. Находясь в эмиграции, в конце жизни он написал философскую автобиографию, “Самопознание”, где заявлял: “Я почитал гениев и тогда, когда идейно стал враждебен им. Таков пример Маркса... Маркса я считал гениальным человеком и считаю и сейчас. Я вполне принимал марксовскую критику капитализма”15 .

Но не только марксизм запечатлелся в истории русской философии. Последняя, в свою очередь, не осталась бесследной в истории российского марксизма. Воздействие на него шло, естественно, не от всей русской философии, а лишь со стороны ее левого фланга, революционно-демократического и материалистического. Воздействие это распространялось не на весь российский марксизм, а на одно из течений в нем.

В России марксизм, начавший интенсивно распространяться здесь с последней четверти XIX столетия, нашел иные условия, чем те, при которых он сложился на Западе. Он вынужден был, учитывая новую обстановку, трансформироваться, если не хотел ждать, когда объективные процессы приблизят эту обстановку к западной, сделают ее пусть не тождественной, то, по крайней мере, похожей на нее. Комплекс идей, предварявших появление марксизма, не просто изживался и оттеснялся, но, отчасти, и ассимилировался. Усваивалась ориентация на самобытность страны и ускоренное продвижение к социализму. Образовался своеобразный и обновленный вариант марксизма, марксизм-ленинизм, оказавшийся действенным в новой среде, адаптированным к ней. Это-то направление в марксизме и имело преемственность на русской почве.

На русских предшественников марксизма указывал не только Ленин, но и те историки русской философии, которые не являлись марксистами (Н.А.Бердяев, Г.П.Федотов). Имена, которые назывались при этом, совпадают. Это – Белинский, Герцен, Чернышевский, Бакунин, Ткачев... Ленин говорил о том, что само формирование его взглядов совершалось под воздействием идей Чернышевского, который его всего “глубоко перепахал” еще до знакомства с произведениями Маркса и Энгельса.

Второй вариант российского марксизма, связанный с именем Плеханова и меньшевизмом, претендовал на полную идентификацию с идеями Маркса, ортодоксальность и полностью переносил на Россию те социальные оценки и прогнозы, которые были разработаны для Западной Европы. Идейная “чистота” сопровождалась известной абстрактностью воззрений, отвлеченностью их от конкретной российской действительности. Собственно, у этого варианта не было русских предшественников, да он в них и не нуждался, так как свою генеалогию возводил непосредственно и исключительно к Марксу.

Как констатировал еще Бердяев, “марксисты-большевики оказались гораздо более в русской традиции, чем марксисты-меньшевики”16 .