Парадоксы в истории марксизма в России

Шуточное выражение: “Ничто не изменяется так быстро, как история”, особенно подходит к такой отрасли знания, как историография марксизма в России. Если бы кто попытался одновременно обозреть литературу по этому вопросу, он не мог бы не заметить, сколь различны, непохожи друг на друга образы “русского марксизма”, которые рисовали и рисуют отечественные и зарубежные авторы.

Кого только из русских деятелей и мыслителей не изображали “подошедшими” к марксизму, либо просто марксистами. А.В.Луначарский предполагал, что если бы не смерть, то В.Г.Белинский подошел бы к марксизму ближе, нежели Н.Г.Чернышевский и Н.А.Добролюбов. Историк русской критики Ив.Иванов относил к русским марксистам П.В.Анненкова. Бесчисленное множество раз воспроизводилось утверждение В.И.Ленина о том, что А.И.Герцен в 40-х гг. вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим. В конце 20-х гг. Н.Г.Чернышевского именовали “нашим национальным Марксом”, “самородным марксистом”, потом оценки “смягчились”, но “близость” Чернышевского к Марксу постулировалась беспрерывно. Утверждалось, что “петрашевцы” В.А.Милютин и В.Н.Майков принадлежали к школе “экономического материализма” Маркса (И.И.Иванов). Некоторые настаивали на близости к социализму Маркса Д.И.Писарева (В.Ф.Переверзев, Б.П.Козьмин). В глазах М.Н.Покровского П.Н.Ткачев “несомненно был первым русским марксистом”. Ю.М.Стеклов доказывал, что лавризм – это “русский марксизм семидесятых годов”, “русифицированная форма марксизма”. Можно вспомнить, что Н.К.Михайловского некоторые называли “самым замечательным защитником Маркса”. В “настоящих марксистах” побывал Н.Ф.Даниельсон. Соратник Г.В.Плеханова П.Б.Аксельрод утверждал, что русская социал-демократия – “родное детище” и прямое продолжение революционного народнического движения. Сам Г.В.Плеханов в 1905 г. писал: “Мое нынешнее мировоззрение представляет собой не более, как логическое развитие основной мысли, увлекшей меня уже тогда, когда я работал в органах революционного народничества”1 .

Стоит ли удивляться тому, что на Западе появляются работы под названием “Русский марксизм и его народнические основания” (Р.Пайпс).

В почете была и тема “О русских корнях ленинизма”. Статью на эту тему еще в 1924 г. написал Б.Горев. А в дальнейшем источник ленинизма западные авторы искали то у Чернышевского, то у Бакунина, то у Нечаева, то в народовольчестве и даже в русской националистической традиции, восходящей к Чаадаеву.

Впрочем, встречались и противоположные взгляды. Утверждалось, например, что влияние марксизма на русскую мысль 40-х гг. XIX в. столь мало, что о нем не стоит и говорить. В пору, когда народники были объявлены “злейшими врагами марксизма”, даже у некоторых солидных авторов можно было встретить выражения, согласно которым народники “втыкали” в свои утопии “павлиньи перья марксизма”. И потом еще многие годы у народников не видели ничего, кроме словесного признания отдельных сторон марксизма.

Если оставить на время в стороне подобные утверждения в историографии марксизма и обратиться к самой истории, в ней можно обнаружить тоже немало, на первый взгляд, удивительного и даже парадоксального.

Есть толстенная (дважды изданная) книга, в которой собрана переписка Маркса и Энгельса с русскими общественными деятелями. Посмотрим, кому Маркс и Энгельс писали самые пространные письма, представлявшие собой целые статьи? Сначала П.В.Анненкову (1812–1887) – знаменитое письмо от 28 декабря 1846 г., в котором изложены принципы исторического материализма и экономической теории, воплощенной затем в “Капитале”.

Разве это не удивительно? Ведь Анненков был одним из тех русских дворян, которые, как иронически потом говорил Маркс, носили его на руках. При всем уважении к Анненкову нельзя сказать, что он представлял в русской общественной, а тем более политической, мысли очень значительную величину, и к тому же он как дворянский либерал идейно весьма отличался от Маркса, собиравшегося уже выпустить “Манифест Коммунистической партии”.

Из других адресатов, кому Маркс и Энгельс писали письма, выделяется еще Н.Ф.Даниельсон (1844–1918) – опять деятель отнюдь не первой величины.

Самым крупным русским и европейски известным революционером-эмигрантом в XIX в. был, несомненно, М.А.Бакунин (1814–1876). В истории его взаимоотношений с Марксом есть страницы дружбы и сотрудничества. Но вражда их между собой заслонила эти страницы. Ведь дело кончилось тем, что Бакунин, этот, по словам Маркса, “проклятый московит”, “весьма посредственный человек” и “законченный интриган”, сумел, вместе со своим “стадом баранов”, опять же по терминологии Маркса, парализовать деятельность Марксова детища – I Интернационал.

Другой выдающийся русский эмигрант и, несомненно, выдающийся мыслитель – А.И.Герцен (1812–1870), который вроде бы близко подошел к диалектическому материализму и остановился перед историческим, всегда выступал в глазах Маркса как “социалист-дилетант”, “социалист в лучшем случае на словах”, “русский панславист”, “полуроссиянин, но зато полный московит”. Поскольку панславизм Маркс и Энгельс рассматривали как своего смертельного врага, как идеологическое обоснование стремления российского самодержавия к мировому господству, они нисколечко не прощали Герцену “увлечения всем славянским” и усматривали у него мысли, будто старая, прогнившая Европа должна быть обновлена русской кровью путем победы панславизма2 . В первом немецком издании “Капитала” фигурировало (потом снятое) очень для Герцена обидное примечание, согласно которому тот якобы выступал за “омоложение Европы при помощи кнута и обязательного вливания калмыцкой крови”3 . В 1855 г. Маркс категорически заявил: “Я не хочу никогда и нигде фигурировать рядом с Герценом...”4 . А в 1871 г., уже после смерти Герцена, он признался, что “будучи решительным противником Герцена”, “постоянно избегал встречи с ним”5 .

И это о том, кто якобы “близко подошел” и “остановился”!

Ограничимся пока этими отдельными (далеко не всеми!) примерами, свидетельствующими, однако, о “странностях” в отношении Маркса к русским общественным деятелям. Посмотрим на отношение русских к Марксу и его учению.

Кому из русских первой половины XIX в. принадлежит самое, пожалуй, яркое и самое парадоксальное письмо-“признание” Марксу, в котором было заявлено, что он “по всем (!) существенным пунктам присоединяется к идеям “Манифеста Коммунистической партии” и теперь он – коммунист” (!), – Н.И.Сазонову (1815–1862). Кто не из узких специалистов вспомнит, кто такой Сазонов – этот в 30-е годы участник кружка А.И.Герцена, затем эмигрант и адепт радикально-демократического движения в Западной Европе?

С 70-х гг. XIX в. самыми близкими к Марксу русскими деятелями оказались члены русской секции I Интернационала – Н.И.Утин (1841–1883), В.И.Бартенев (р. 1838), А.Д.Трусов (1835–1886), которые именовали Маркса сначала официально “дорогим и достопочтенным гражданином”, а потом перешли на “дорогой учитель”. Они объявили о своем присоединении к “великой идее международного движения пролетариата” и обязались “оказывать всемерную энергичную помощь активной пропаганде принципов Интернационала среди русских рабочих и объединять их во имя этих принципов”6 . Маркс же лично стал секретарем русской секции Интернационала! Но разве это не исторический парадокс: русские деятели второго, третьего и т.д. эшелона революционного движения, имена которых почти ничего не говорят сейчас неспециалисту, решительно (правда, на словах) идут навстречу марксизму, а вожди российской радикальной и революционной демократии А.И.Герцен и Н.Г.Чернышевский относятся к Марксу либо равнодушно, либо враждебно?

Герцен язвительно писал о Марксе как “неузнанном гении первой величины”, о “красном Марксе”. И лишь после того, как узнает, что Бакунин начал перевод “Капитала”, признается, что вся его “вражда” с “марксидами” из-за Бакунина. О терминологии Бакунина в адрес Маркса припоминать даже неудобно.

Очень мало чего-либо конкретного можно сказать о том, что знал о Марксе и его идеях, что одобрял и что порицал общепризнанный вождь российских шестидесятников Н.Г.Чернышевский (1828–1889). Но когда А.Н.Пыпин послал своему двоюродному брату ссыльному Чернышевскому русский перевод первого тома “Капитала”, тот, как признал позднее, не стал читать его, а “пересмотрел” и, “отрывая листик за листиком, делал из них кораблики и пускал по Вилюю”7 .

И опять есть чему удивиться. Ведь как раз в связи с выходом в свет русского перевода первого тома “Капитала” вокруг него на страницах русской печати началась, можно сказать, бурная дискуссия: только в 70-х гг. здесь появилось свыше 150 рецензий, статей и упоминаний о “Капитале”. В 1880 г. Маркс признает, что в России “Капитал” “больше читают и ценят, чем где бы то ни было”8 .

Не менее удивительными и парадоксальными являются некоторые факты, касающиеся отношения к Марксу и его трудам со стороны официальных царских властей, со стороны идеологов российской реакции и консерватизма, а также идеологов либерализма. Об этом стоит сказать подробнее, ибо в их парадоксальном, на первый взгляд, отношении к марксизму мы усматриваем одну из наиболее специфических закономерностей предыстории и истории марксизма в России.

В 1844 г. бывший участник движения декабристов, ставший агентом третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии, занимавшегося, в частности, политическим сыском, Я.Н.Толстой (1791–1867) сообщил начальству о выходе “Немецко-французского ежегодника” под редакцией “профессоров Руге и Маркса”. Огромная государственная машина включила Маркса в число своих врагов, распространителей “разрушительных систем”, наряду с Сен-Симоном, Фурье, Оуэном, Кабе, Луи Бланом, Прудоном. Причем, по мнению Я.Толстого, повторенному в другом донесении, “господа Руге и Маркс” особенно выделялись среди проповедников безбожия, неподчинения и беспорядков.

Казалось бы, судьба Маркса по отношению к официальной России была предопределена. Цензуре постоянно предписывалась неумолимая борьба с социализмом и коммунизмом. Еще николаевский министр С.А.Ширинский-Шихматов (1783–1837) требовал оградить Россию “от заразы коммунистических мнений”. С этой целью царские власти взяли под “наблюдение” не только своих подданных, но и западноевропейских деятелей. Известен, например, доклад русского посла во Франции Н.А.Орлова (1827–1885) “О принципах, секциях, средствах, действиях и руководителях общества Интернационал” (1870). С особым усердием агенты царского правительства следили за Марксом как секретарем русской секции Интернационала и т.д.

Но наблюдались в деятельности официальных властей не только страх перед проникновением в Россию социалистических и коммунистических идей, в том числе марксистских, но и уверенность в своих силах, своего рода “равнодушие” к распространению в России идей, к российской действительности, по их мнению, неприменимых.

В отношении к марксизму первым следствием такого “равнодушия” стало в 1848 г. разрешение цензуры на ввоз в Россию сочинения Маркса “Нищета философии”. Цензура нашла, что предмет сочинения не может быть применен к России и представляет “умозрения довольно отвлеченные”. В 1867 г. цензура разрешила распространение немецкого издания “Капитала”, а в 1873 г. его русского перевода. Объявления о выходе в свет русского перевода “Капитала” появились не только в демократических и либеральных изданиях, но даже в официальном “Правительственном вестнике”. Ссылки на “Капитал” стали попадаться в статьях, публиковавшихся даже в журнале, издаваемом Министерством Внутренних дел!

Несомненно, что этот феномен связан с общим “либеральным” духом царствования Александра II. Но были и другие причины. Случались, скажем, казусы из-за незнания: так в 1870 г. цензура запрашивала издателя русского перевода “Капитала”, является ли его автор тем самым Марксом, который играет видную роль в Интернационале. Частично поведение цензуры по отношению к “Капиталу” определялось и теми же аргументами, что и по отношению к “Нищете философии”. Первый том немецкого издания “Капитала” был допущен к обращению в подлиннике и переводе как сочинение “строго научное”, “тяжелое” и “малодоступное”. Цензура полагала, что книгу Маркса “немногие прочтут”, “а еще менее поймут ее”.

Но не только уверенность в том, что немногие в России “Капитал” прочтут и еще меньше – поймут, определяла позицию цензоров. В “Капитале” некоторые цензоры усмотрели такое понимание истории, которое они посчитали как бы теоретическим противоядием против революционного народничества. Они обратили внимание, в частности, на мысль Маркса о том, что никакое общественное лицо, никакой отдельный капиталист не несет ответственности за экономические отношения, которые он олицетворяет. Отсюда делался вывод, что согласно-де Марксу нет теоретических оснований вести революционную борьбу с общественным злом, нужно уповать на историю. Тем самым цензоры надеялись, что такие идеи “Капитала” станут противоядием против революционной практики, особенно террористической, народничества. После выстрела Д.Каракозова (1840–1866) в Александра II в 1866 г. и последующих покушений народников самодержавное правительство стало считать наиболее опасными для себя террористические акции революционных народников и радовалось всякой критике в адрес террористов.

Поскольку с 1867 по 1884 гг. “Капитал” распространялся в России беспрепятственно, создался некоторый простор для открытого его обсуждения в легальной печати. Поэтому в 70-х гг. такими многочисленными оказались отклики на “Капитал”.

В царствование Александра III, т.е. в эпоху контрреформ, отношение официальных властей к идеям Маркса ужесточилось. Власти не отказались также от попыток сталкивания одних оппозиционеров с другими. Так в 90-х гг. официальные представители признали “прямо желательными” статьи Н.К.Михайловского (1842–1904) против марксизма. С другой стороны, цензура как бы сквозь пальцы смотрела на распространение в стране “легального марксизма”: в последнем она усматривала некое противоядие против народовольчеству.

И не может не показаться парадоксальным тот факт, что о марксизме иногда желали узнать на самом верху даже в начале XX в. В лекциях, читанных в 1900–1902 гг. великому князю Михаилу Александровичу, тогдашний министр финансов С.Ю.Витте (1849–1915) счет нужным рассказать своему ученику об исследованиях Карла Маркса!

Нельзя не признать парадоксальным и отношение к марксизму также на крайне правом фланге спектра течений русской общественной мысли XIX в. Как и везде здесь были свои паникеры. Так осведомитель III отделения небезызвестный Ф.В.Булгарин (1789–1859) составил в 1846 г. записку “Социализм, коммунизм и пантеизм в России за последнее 25-летие”, в которой изобразил социализм и коммунизм идеями, породившими “якобинизм, санкюлотизм, карбонаризм и все вообще секты и общества, стремившиеся и стремящиеся к ниспровержению монархий и всякого гражданского порядка” и даже тогдашний умеренный либеральный журнал А.А.Краевского (1810–1889) представил как журнал, “издаваемый явно без всякого укрывательства в духе коммунизма, социализма и пантеизма”9 .

Но далеко не все “крайне правые” вели себя так, как Фаддей Булгарин. Многие из них ненавидели всякий социализм, но долгое время они не считали социализм вообще, учение Маркса в том числе, учением, представляющим прямую, непосредственную угрозу. Ультрареакционер С.А.Бурачек (ум. 1876), бывший генерал-лейтенант, в 40-х гг. издатель махрового журнала “Маяк”, утверждал, что социализм и коммунизм - это лишь мода, увлечение и “внешняя сыпь, а не серьезная болезнь”. В глазах ставшего в 60-х гг. лидером “русской националистической партии” М.Н.Каткова (1818–1887) увлечение социализмом – это “психическая болезненность молодого поколения”, “хроническое умственное расстройство”. В силу Интернационала Катков не верил.

В 70-е гг. в России появилось немало статей, призывавших признать социализм и коммунизм опасным противником. Отказ “правых” от былой самоуверенности и пренебрежения к социалистическим и коммунистическим учениям, переход на позиции систематической идейной борьбы с марксизмом – одна из закономерностей, проявившаяся в предыстории марксизма в пореформенной России. Но факты “халатного”, “попустительского” отношения к социализму и коммунизму, в том числе и к марксизму, продолжали встречаться. В 1880 г. в журнале “Православное обозрение” М.М.Воздвиженский в статье “Социалистическое движение в Германии” признавал социализм враждебным христианству учением. Но в западном социализме Воздвиженский не усматривал будущего врага. Одно образное рассуждение можно было привести в объяснение его позиции: конечно, рассуждал он, хорошо известна очень опасная и вредная деятельность социалистов на Западе, особенно Интернационала; но к России это не имеет, мол, прямого отношения, подобно тому, как известие о тревожных колебаниях Везувия не может затронуть Москву, жители которой могут поэтому жить спокойно.

Публицист “Православного обозрения” охарактеризовал Маркса как самого известного ученого – представителя социализма в Германии, а его “Капитал” как замечательное, но сугубо научное сочинение, переполненное абстракциями, похожими на математический трактат, весьма утомительный в чтении. Хотя главная мысль “Капитала” революционна, заявлял Воздвиженский, но сам Маркс – не революционер.

Гораздо больше элементов снисходительности к социализму и коммунизму оказалось в романтических направлениях русского консерватизма. Его адепты, будучи противниками всякого социализма и коммунизма, тоже не боялись их. Бывший “любомудр” В.Ф.Одоевский (1803 или 1804–1869) был убежден, что социализм и коммунизм в России невозможны еще 300 лет. Идеологи славянофилов были начитаны в социалистической и коммунистической литературе и не одобряли ее, но они все могли бы подписаться под высказыванием А.И.Кошелева (1806–1883): “Нам нечего опасаться западного социализма и коммунизма”.

Стоит, однако, оговориться, что в отличие от крайне правых, “ретроградов”, консервативные романтики не были совершенно равнодушны к проблемам, поднятым социалистами и коммунистами. Уже В.Ф.Одоевского беспокоили и бедность в России, и пауперизм на Западе, так что у него возникла практическая перекличка с отдельными идеями социалистов и коммунистов. А в глазах славянофилов социализм и коммунизм имели уже вполне определенный смысл как протест против тогдашних европейских социальных порядков.

Во второй половине XIX в. в русском консервативном романтизме точки его соприкосновения с социализмом и коммунизмом, включая марксизм, умножились.

В свое время появилась странная, просто фантастическая концепция, согласно которой журнал “Время” Ф.М.Достоевского (1821–1881) якобы выступал в 60-х гг. в защиту книги Энгельса “Положение рабочего класса в Англии”. О Достоевском иногда писали, что он бывал сторонником утопического социализма, хотя на самом деле он всегда был противником всякого западного социализма и коммунизма, связывал происхождение этого “чудовища” с католицизмом и буржуазностью, утверждал, что социализм “подъедает национальность в самом корне”, отрицает свободу, нивелирует личность, является безбожным и аморальным. Презрение сквозило в словах Достоевского: “интернационалка”, “международные сношения всех нищих мира сего” и т.д.

И тем не менее за внешне резкими выпадами против “западного социализма” и “интернационалки” в мировоззрении апостола “униженных и оскорбленных” наличествовали элементы гуманизма, филантропии и даже “христианского социализма”. Этим и объясняется появление на страницах “Времени” проблематики, затронутой Энгельсом. Когда на страницах “Времени” обсуждалась книга Энгельса, коммунизм в целом осуждался как “нелепость”, а “социалистический коллективизм”, как “лжесоборность”. Но в связи с оценками тяжелого положения рабочего класса в тогдашней Европе, пауперизма, в отношении к книге Энгельса действительно прозвучали сочувственные нотки.

В 70-х гг. молодой Владимир Соловьев (1853–1900) начал следить за тем, что пишут о марксизме в русской печати. Навсегда оставшись противником социализма, Соловьев считал, что социализм и плутократия совпадают в общем материалистическом принципе: “экономический материализм”, мол, отрицает всякие нравственные начала, он логически несовместим ни с каким нравственным идеалом и т.д. Но одно существенное достоинство за социалистами Соловьев признал: их выступления против имущественного неравенства, своекорыстия и бесчеловечия богатых классов, добрые чувства жалости социалистов к трудящимся и обремененным.

В те же 70-е гг. Лев Толстой (1829–1910) трижды садился, чтобы прочесть “Бастия, Милля, Прудона, Маркса”, и каждый раз бросал книги, приходя к выводу, что “все, что написано в этих книгах, есть величайший вздор”10 . Но оказалось, что без этого “вздора” ему не обойтись. В 1895 г. Толстой заявил: “Я внимательно прочел “Капитал” и готов сдать по нему экзамен”11 . Читал Толстой другие книги, посвященные марксизму. Марксистская тема открыто звучит в ряде фрагментов его произведений. И что же? В целом марксизм, в глазах Толстого, – теория неосновательная, ложная, безнравственная: ошибка марксистов и всей материалистической школы состоит-де в том, что они не видят того, что жизнь человечества движется не экономическими причинами, а ростом сознания, религией. Ни в каких положениях Толстого не было “марксистской подосновы”, как пытались доказать в свое время некоторые авторы. Но все-таки и Толстой при формулировании своих социально-экономических положений некоторые идеи Маркса использовал: о процессе обезземеливания крестьян в эпоху первоначального накопления, о негативном влиянии узкой специализации труда в буржуазном обществе для развития личности и др.

Но не иначе, как парадоксом можно назвать случаи, когда некоторые из русских консервативных романтиков славянофильской разновидности позволяли себе идти на такое сближение с социалистическими теориями, что заявляли: “Исходные мои положения заимствованы прямо из заявлений так называемых социальных демократов”, как это сделал князь (!) А.И.Васильчиков (1818–1881)12 .

Конечно, слово “исходные” не должно вводить в заблуждение. Васильчиков отвергал “главные основания коммунистических вымыслов”, приходил к выводам, противоположным выводам социалистов. И тем не менее он открыто солидаризировался с некоторыми идеями “социальных демократов”, находя, например, “много справедливого” “в жалобах европейских рабочих классов”.

Во взаимоотношениях русских либералов и Маркса в XIX в. также есть немало парадоксальных, во всяком случае трудно объяснимых, страниц. И не случайно весьма серьезные авторы как историк марксизма Д.Б.Рязанов (1870–1938) и литературовед В.М.Фриче (1870–1929) по-разному оценили историческое значение первых идейных контактов русских либералов с Марксом. Согласно Д.Рязанову, влияние марксизма на русских либералов 40-х гг. не вошло определенным звеном в дальнейшее развитие русской общественной мысли, и нет-де никакой идейной преемственности между “марксизмом” Анненкова-Боткина и последующими этапами русской мысли. Совершенно изолированным явлением показалась Рязанову также деятельность Н.Сазонова. В.Фриче, наоборот, почувствовал известную перекличку между русским либерализмом 40-х гг., контактирующим с марксизмом, и последующими десятилетиями, выдвинув формулу “Боткин это Струве 40-х годов”.

И в самом деле, в истории первых контактов русского либерализма с марксизмом есть чему удивляться. Марксизм еще проходил свой инкубационный период, еще не появился “Манифест Коммунистической партии”, еще в зародыше находился настоящий русский либерализм, развивавшийся пока в форме “дворянского либерализма”, т.е. протолиберализма, а между этими и реально и потенциально различными общественными течениями возникли точки идейного соприкосновения. Зарождающийся русский либерализм в лице Анненкова и Боткина идет на идейные контакты с Марксом, несмотря на то, что позиция последнего достаточно определилась как очень далекая от либерализма. Ведь даже в русском “Справочном энциклопедическом словаре” (СПб., 1848. Т. II) Маркс и Энгельс были изображены как главнейшие (!) представители нового германского материализма, которые проповедуют “грубое”, материалистическое миросозерцание и представляют атеистическое философское направление, которое стремится уничтожить христианское направление, самое христианство и установить коммунизм.

Все дело, однако, в том, что в самой природе “дворянского либерализма” Анненкова-Боткина как еще протолиберализма возникла уже интеллектуальная потребность в идеях антиметафизических, антиспекулятивных, антиромантических, в элементах “социологического реализма”. И идеи молодого еще Маркса частично могли удовлетворить эту потребность. Именно поэтому Марксово письмо Анненкову от 28 декабря 1846 г. стало для последнего, по его собственному признанию, источником отрезвления от идеализма и метафизики, от ложного блеска абстрактных идей в духе Гегеля и Прудона. На Анненкове (а также на Боткине) совершенно отчетливо проявилось влияние материалистического понимания истории и тогдашней Марксовой экономической концепции, вылившейся, правда, у русских в упрощенную и превращенную форму “экономического материализма”.

Конечно, неправомерно было говорить о “русском марксизме сороковых годов”, но неверна и точка зрения, согласно которой проникшие в Россию в эти десятилетия марксистские идеи были всего лишь “пустоцветом”, что влияние марксизма на тогдашнюю русскую мысль столь мало, что о нем не стоит и говорить. Влияние идей Маркса на Анненкова и Боткина – это первые страницы истории становящегося российского либерализма, на последних страницах которого в конце XIX в. окажется “легальный марксизм” как классический вариант отражения марксизма в русском либерализме. Во всяком случае, диалог русского либерализма с марксизмом начался уже в середине 40-х гг. XIX в. В последующие десятилетия этот диалог усилился.

Хорошо известно, что наиболее суровыми критиками “Капитала” Маркса и марксизма вообще в 70-х гг. XIX в. были либеральный консерватор Б.Н.Чичерин (1828–1904)13  и бывший сотрудник “Современника”, перешедший на позиции либерализма с прудонистской окраской, Ю.Г.Жуковский (1833–1907)14 . Но критические выступления Чичерина и Жуковского против Маркса и его “Капитала” отнюдь еще не значат, что они более отрицательно относились к марксизму, чем молчавшие по поводу Маркса, скажем, славянофилы или почвенники. За их преимущественно отрицательными суждениями о Марксе и марксизме мы не должны упустить коренящиеся в природе либерализма значительные примирительные нотки по отношению к социализму вообще, к марксизму в частности, а также хоть и небольшие, но заимствования из него. В критике Маркса Жуковским, например, есть даже элементы критики как бы “слева”. Философию Маркса он критиковал за то, что она якобы слишком мало научна, слишком идеалистична, слишком связана с гегельянской метафизикой. Повод для этого, как известно, “Капитал”, по крайней мере, давал...

Очень явно реализовались содержавшиеся в природе дворянского либерализма возможности частично позитивной реакции на марксизм у К.Д.Кавелина (1818–1885). В глазах Кавелина Маркс – один из самых уважаемых и ученых современных социалистов. Маркс выступает, в частности, союзником Кавелина в его полемике с силами “старого режима” – юнкеров, князей, пэров, лордов, маркизов, банкиров, фабрикантов и т.д. Более того, Кавелин решился на использование идеи Маркса об истории как объективном, естественноисторическом процессе, чтобы подкрепить аргументацию в защиту своих эволюционистских взглядов.

В эпоху контрреформ царствования Александра III, когда самодержавие стало брать обратно те права и свободы, которые были даны реформами 60-х гг., идеологи более радикального крыла русского либерализма пошли на еще более тесные идейные контакты с марксизмом. Но, разумеется, не все и не в одинаковой степени.

Были среди “чистых” буржуазных либералов равнодушные, безучастные к спорам о марксизме; были активные “марксоеды” (например, манчестерец Е.В.де Роберти (1843–1915), который, однако, критиковал Маркса довольно в мягких тонах). Были и такие, кто не разделяя марксистских принципов, интересовался тем не менее марксизмом и излагал в печати его идеи [И.И.Кауфман (1848–1916), Л.А.Полонский (1833–1913)]. Хорошо известно, что Маркс был очень доволен объективным изложением его диалектического метода, который дал Кауфман в своей статье15 . Обозреватель “Вестника Европы” Полонский подробно и объективно рассказывал о деятельности Интернационала и даже умудрился пересказать содержание “Манифеста Коммунистической партии”.

Одной из наиболее существенных причин, объясняющей интенсификацию идейных контактов русских либералов с марксизмом во второй половине XIX в., является то, что наиболее зрелый и последовательный отечественный либерализм формировался в постклассической, социально ориентированной форме, отличной от раннего, классического западноевропейского либерализма с его не только антисоциалистическими, но и вообще антисоциальными установками вплоть до мальтузианства.

Уже в глазах либерального профессора И.К.Бабста (1824–1881) социализм и социальные теории – это великий современный исторический факт; социалисты, по его мнению, подметили все слабые стороны современной экономической организации, бедствия миллионов. Положение рабочего класса и “пауперизм”, по Бабсту, – это две великие практические задачи XIX в. И поэтому профессор включал Энгельса в число писателей, ошибающихся в рабочем вопросе, но которые и “пролили яркий свет на неведомые прежде сферы народного быта”. Маркс же в оценке Бабста – один из выдающихся экономистов, у которого он заимствовал ряд конкретных экономических идей и даже принцип “экономического материализма”.

В логику развития русского либерализма вполне вписывается также и деятельность профессора Н.И.Зибера (1844–1888). Конечно, ошибался В.В.Воровский, считавший Зибера “ревностным сторонником марксизма”, “первым русским последователем исторического материализма”. Но вместе с тем Зибер и не просто пересказчик содержания “Капитала” и “Анти-Дюринга”. Принципы материалистического понимания истории, истолкованные в духе “экономического материализма”, и принципы материалистической диалектики, принявшие, правда, форму специфического эволюционного учения, вошли составным элементом в мировоззрение Зибера и служат одним из наиболее ярких примеров влияния на русскую мысль не только марксистской исторической и экономической теории, но и Марксовой концепции философии.

В последние десятилетия XIX в. диалог русского либерализма с социализмом и в том числе с марксизмом стал настолько интенсивным, что оформилась целая “фракция” либерализма, которая представляла собой в теоретическом отношении некое синкретическое образование, “помесь” принципов либерализма с социалистическими и марксистскими принципами. Речь идет о российском аналоге западного “катедер-социализма” (И.И.Иванюков, А.И.Чупров, А.А.Исаев).

В полемическом задоре “ортодокс” Г.В.Плеханов именовал русских “катедер-социалистов” “полицей-социалистами” и “ублюдками марксизма”. В исторической ретроспективе такая хлесткая терминология кажется очень неадекватной. Российский “катедер-социализм”, как и его западноевропейский прототип, – не случайное явление, а закономерность в развитии либерализма вообще, российского либерализма в особенности. В специфических российских условиях последних десятилетий XIX в. социально ориентированный либерализм не мог не воспользоваться идейным арсеналом социалистических учений и марксизма в частности. “Катедер-социалистическая” интерпретация марксизма была, конечно, неадекватной, но как бы это ни было странным, но, скажем, Иванюкову принадлежит одно из самых квалифицированных изложений сути Марксова социализма.

Но и на “катедер-социализме” диалог русского либерализма с социализмом и марксизмом не закончился. Если в “катедер-социализме” буржуазно-либеральное начало еще преобладало, то на стадии “легального марксизма”, оформившегося в середине 90-х гг. XIX в., значительная часть русских либералов превратилась почти в марксистов. Ну разве не парадоксален факт, что лидер “легальных марксистов” П.Б.Струве (1870–1944) стал составителем Манифеста I съезда РСДРП!

Ортодоксальными марксистами “легальные марксисты” никогда не были. Но они действительно хотели взять и брали из марксизма его, как им казалось, истинно научные элементы, вплоть до признания идеи классовой борьбы и признания социализма как конечного общественного идеала. При этом они не принимали “бланкистскую”, революционную сторону марксизма, и особенно идею диктатуры пролетариата.

Далеко не все русские либералы в идейных контактах с марксизмом шли так далеко, как “легальные марксисты” 90-х гг. XIX в. Но в целом во второй половине XIX в. марксизм оказал на русский либерализм огромное влияние. Профессор политэкономии московского университета, видный деятель партии кадетов и министр просвещения во временном правительстве А.А.Мануилов (1861–1919) писал, что во второй половине XIX в. наиболее авторитетными и популярными в России были Маркс и Рикардо, что за немногими исключениями все курсы политической экономии были построены на учениях этих экономистов, что особенностью русской экономической мысли того времени стала своеобразная рикардо-марксовская система16 .

С.Н.Булгаков был еще более категоричен, отметив поистине парадоксальную судьбу марксизма в русской экономической мысли. Хотя экономический материализм, писал Булгаков, является партийным учением социал-демократии и “скандалирует” многих своим идейным радикализмом, он фактически является господствующим мировоззрением в политической экономии; практически экономисты суть марксисты, хотя бы они ненавидели марксизм17 .

Какие выводы можно сделать из приведенных фактов из предыстории и истории марксизма в России?

В этой истории можно и нужно разграничить объективно-закономерные и случайные и даже парадоксальные феномены. Случайные и парадоксальные явления, не будучи беспричинными, выступали в связи с деятельностью отдельных лиц, попавших в особые жизненные обстоятельства. Они не оказывали сколько-нибудь существенного влияния на содержание и уровень русской национальной мысли в целом.

Степень интеллектуальной свободы отдельных деятелей и мыслителей от окружающей действительности всегда и везде очень велика. Они могут быть вообще не связаны границами своей нации, отражать и выражать противоречия между национальным сознанием своего народа и сознанием других народов, особенно народов стран, находящихся на более высокой ступени развития. Поэтому в XIX в. встречались случаи, когда отдельные русские деятели и мыслители выступали сторонниками марксистских идей, не имевших еще сколько-нибудь реальных корней в российском обществе. Если Сазонов как индивид мог в 1850 г. хотя бы на время “присоединиться” к идеям марксова коммунизма, то это отнюдь еще не значит, что русская мысль соответствующего периода была уже готова к восприятию коммунистических идей в их марксистском варианте. Совсем по другому поводу К.Маркс остроумно заметил: “Если отдельная личность не связана границами нации, то нация в целом не становится свободной от того, что стала свободной отдельная личность. В числе философов Греции был один скиф, но это ни на шаг не приблизило скифов к греческой культуре”18 . Так что Сазонов со своим “марксовым коммунизмом” выступал применительно к России середины XIX в. в роли скифа... И не он один...

Другое дело, когда речь идет о взаимоотношениях с марксизмом течений российской общественной мысли, выражавших реальные потребности русского общества. В этом отношении история марксизма в России, включая историю диалога с марксизмом российских общественных течений, есть в конечном счете отражение объективной действительности России как страны, отстававшей в политическом, социально-экономическом и культурном отношениях от передовых западноевропейских стран, страны, представлявшей собой “европейский Китай”, стремившейся, однако, встать вровень с “настоящей” Европой. Эту действительность по-разному ощущали, осмысливали и оценивали правительственные чиновники, занимавшиеся политическим сыском и цензурой, реакционеры правоэкстремистского толка, консерваторы-романтики, либералы, демократы и радикалы всех разновидностей и соответственно по-разному реагировали на проникавшие в Россию идеи марксизма. Но всех их эта российская действительность вязала по рукам и ногам. “Правых” она часто “убеждала” в том, что западный социализм и марксизм не страшны, ибо они совсем не применимы к российской действительности. И многие из них, фактически невольно, разумеется, “попустительствовали” распространению марксизма в России. “Либералы” же уже в 40-х гг. подметили в марксизме и сознательно восприняли некоторые элементы, которые содействовали их оппозиционной борьбе с крепостничеством и средневековьем и их “надстройками” в идейной сфере.

Все это вместе способствовало распространению марксизма в России “вширь” в гораздо большей степени, чем это позволяли внутренние, собственно российские, социокультурные условия. В числе прочего марксизм способствовал упрочению европейского вектора развития русской общественной, особенно экономической мысли.

Но та же российская действительность препятствовала распространению марксизма в России “вглубь”, его укоренению в целостной, адекватной первоисточнику форме. В XX век, век трех великих российских революций, Россия вошла, имея довольно длительную, но не глубокую традицию марксистской мысли. В.И.Ленин был слишком оптимистичен, когда писал, что Россия уже выстрадала марксизм. Действительно настоящие, ортодоксальные марксисты, овладевшие марксизмом не как набором догм, а марксизмом как методологической теорией, исчислялись в России единицами. Преобладали же в России неадекватные первоисточнику формы “неомарксизма”, превращенные, а часто просто извращенные формы, формы квазимарксизма.

Отдельные наиболее выдающиеся личности смогли подняться над российской действительностью, понять и усвоить ортодоксальный марксизм весьма глубоко. По нашему представлению, не Г.В.Плеханов, а все-таки В.И.Ленин наиболее адекватно представлял и на международной арене, и в России ортодоксальный марксизм. Но в основном только в теории. Как только возникал вопрос о применении марксизма к оригинальным условиям России, так возникали и у Ленина возможности для фактической национализации, “русификации” марксизма, для появления в ленинской практической деятельности элементов субъективизма и волюнтаризма. И поэтому не только стремление к сознательной фальсификации ленинизма, скажем, западными исследователями, но и фактическое содержание практической деятельности В.И.Ленина дают известное основание говорить о том, что в практическом отношении В.И.Ленин является не только и даже не столько продолжателем Маркса, сколько своих российских предшественников. Будучи блестящим практиком и тактиком, владея марксовым методом анализа действительности, добившись в своей практическо-политической деятельности результатов всемирно-исторического значения, В.И.Ленин не мог, однако, выйти за рамки задач, которые объективно могли быть решены в специфических условиях России, в условиях, которые основоположники марксизма никак не могли бы признать необходимыми и достаточными для реализации именно здесь, в одной стране, марксистской социалистической идеи. Ф.Энгельс мог бы сказать всем российским марксистам: “...Исторически невозможно, чтобы обществу, стоящему на более низкой ступени экономического развития, предстояло разрешить задачи и конфликты, которые возникли и могут возникнуть лишь в обществе, стоящем на гораздо более высокой ступени развития”19 .