|
Форум
 |
Философия сознания: теория познания субъективной реальности |
18 апреля 2007 09:21 |
Максим Лебедев
|
Концепция Д.И.Дубровского:
http://philosophy.ru/upload/1159954693_file.doc
|
|
| |
|
18 апреля 2007 09:24 |
|
Максим Лебедев
|
Одна из полученных в этой связи реплик:
Заикин Сергей Иванович, Челябинск
Уважаемый Давид Израилевич, к сожалению я не могу воспользоваться приглашением на заседание семинара, поэтому попробую высказать свою точку зрения на Ваш доклад по электронной почте.
Остановлюсь только на одном положении Вашего доклада: «У компьютера нет субъективной реальности». С ним вполне можно согласиться, если компьютер выключен. Как относиться к этому утверждению для простого работающего компьютера - ответ пока отложим и рассмотрим сразу компьютер в составе, например, автоматической радиолокационной системы. Если перевести технический язык на обычный, то вполне можно сказать, что подобные, реально работающие системы обладают способностью видеть и слышать окружающую обстановку, говорить о ней между собой и с операторами, принимать решения, управлять объектами, вспоминать прошлые события, фантазировать, ощущать свое состояние и т.п. Можно говорить, что в такую систему, а конкретно в компьютеры, заложены знания того, как могут летать самолеты в принципе, как они должны лететь по заданию, как они летят в действительности, какие обстоятельства могут возникнуть, как в них поступать и т.д. В принципе можно считать, что внутрь компьютеров вложены профессиональные авиадиспетчеры (и еще ряд специалистов).
В силу относительной автономности и специфики работы такой системы она содержит множество компьютеров, в том числе идентичных по содержимому программному обеспечению. А такие компьютеры способны замещать друг друга, делить между собой задачи, причем осуществлять это самостоятельно и оперативно, в зависимости от сложившейся обстановки. При этом конкретный вычислительный комплекс в каждый текущий момент «знает» кто он, какие задачи решает он, а какие его коллеги, соответственно, знает с кем и о чем он должен общаться. В целом в этом случае можно говорить о неком уровне социальности и самости вычислительных комплексов.
То, что сказано выше – не вымысел, а взято из реальной работающей системы. В связи с этим не очень понятно, чего в ней не хватает, чтобы считалось, что в таких компьютерах какая-то субъективная реальность все же имеется. Мое мнение по этому таково: в таких компьютерах субъективная реальность есть, но ее философы просто не видят, и не видят по причине недостоверности собственных представлений о субъективной реальности вообще. В том виде, в каком современные философы представляют субъективную реальность, ее действительно нет в компьютерах, но по моим представлениям – такой СР нет и в естественном интеллекте.
Ситуация с представлениями философов о субъективной реальности в общем-то объяснима: откуда взяться достоверным представлениям, если по внешнему поведению ЕИ реконструировать СР крайне трудно, физическое проникновение в мозг, с одной стороны прекращает СР, а с другой – забравшись мозг неизвестно, что в нем искать? А то, как могут отличаться собственные ощущения от СР от самой субъективной реальности, можно понять из отличия ощущений вкуса, цвета, звука, запаха от реальных объектов, их вызывающих. Таким образом ни один канал получения информации о субъективной реальности естественного интеллекта нельзя признать удовлетворительным. В этой ситуации как раз компьютерная субъективная реальность в силу полной принципиальной наблюдаемости должна была бы стать объектом пристального внимания и изучения, но увы, философы здесь ее вообще не видят и не ищут. Получается замкнутый круг.
Слабы надежды на какой-то прогресс и в области моделирования интеллекта, поскольку, как отмечает А.П. Огурцов, «компьютерное моделирование и AI представляют собой не органопроекции нашего интеллекта, а органопроекции наших представлений об интеллекте и его актах» [ФИИ, М. 2005, стр. 56], но моделирование наших представлений о ИИ само по себе не способно дать новое представление о субъективной реальности, оно может лишь проверить имеющиеся представления: если моделируемое продемонстрировало интеллект, то наши представления об интеллекте верны, а если не продемонстрировало, то извините - представления ошибочны. Насколько мне известно, ни одна модель интеллекта подобного класса пока человеческого интеллекта не продемонстрировала.
Техническая система, упомянутая выше, создавалась для своих специфических задач. В ней как раз реализовано замещение умственных способностей человека компьютерами, без какой-либо увязки с проблемами познания ИИ. Однако мой ретроспективный анализ созданного показывает, что многие проблемы ИИ вполне могли бы рассмотрены на ней, причем этот путь исследования представляется мне достаточно продуктивным, а по каким-то проблемам - единственным. Естественно, в этом подходе море своих специфических проблем и особенностей.
С уважением, Заикин Сергей Иванович
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 10:53 |
|
Максим Лебедев
|
Предыдущая реплика была достаточно репрезентативной - не только для определенного контекста, но и для определенного круга восприятия.
Вот что ответил (в т.ч. и на другие присланные С.И.Заикиным материалы) Д.И.:
Уважаемый Сергей Иванович!
[...] Остановлюсь лишь на главном.
1.Что касается «программной формы движения», то это реальная тема, и Ваш подход к ней заслуживает поддержки. Здесь требуется, на мой взгляд, более тщательный анализ информационных процессов в компьютере (и других системах, осуществляющих переработку информации). Ведь речь идет о формах бытия и способах преобразования некоторого «когнитивного содержания», а оно может существовать не только в виде живой мысли, но и в объективированных формах (в двигателе автомобиля тоже «работает» программа). Но Вы должны учитывать в Вашем подходе, что программы создаются людьми, что на входе и на выходе компьютера находится человек с его подлинной субъективной реальностью. Кроме того, мне кажется, не стоит говорить о «новой форме движения», подразумевая энгельсовские «формы движения материи». И не нужно скопом «срамить» философов (что они «не понимают» и т.п.), замахиваться на чрезвычайно сложную, многоплановую «проблему идеального», надо по деловому, тщательно анализировать и осмысливать процессы в искусственных информационных системах.
2. В вашей статье сразу ставится много вопросов, используются без четкого определения и обоснования такие понятия как «субъективная реальность», «идеальное», «информация» и др. Приписывание компьютеру субъективной реальности представляется мне совершенно некорректным. Вы просто изменяете значение термина «субъективная реальность» и таким путем «решаете» все проблемы. Но это – несерьезно. По этим вопросам имеется поистине гигантская литература в западной аналитической философии, да и у нас написано немало. Нельзя же все это игнорировать и сразу совершать «революцию». Если хотите, я пришлю Вам две мои статьи, в которых речь идет о субъективной реальности (См.: Гносеология субъективной реальности // Эпистемология и философия науки, 2004, № 2; Новое открытие сознания? (По поводу книги Дж. Серла «Открывая сознание заново») // Вопросы философии, 2003, № 7), или Вы можете познакомиться с ними в указанных журналах. У Вас будет хороший материал для критики. Попытайтесь обоснованно противопоставить тому, что в них изложено, свое понимание субъективной реальности.
3. Вы затрагиваете ряд фундаментальных философских вопросов – об онтологии, реальности и др. Здесь тоже необходимо более основательное понимание (например, того, что «онтологическое» непременно требует гносеологической рефлексии, анализа тех познавательных средств, с помощью которых мы описываем то, что полагаем существующим или не существующим, и мн. др.). Ряд утверждений в статье недостаточно корректны в философском отношении, требуют уточнения. Последнее относится и к высказываниям, касающимся интроспекции, деятельности мозга, информации, моделирования, кодирования и др. (напр., «проблематично проникновение в мозг без прекращения самой искомой субъективной реальности». Существует множество методов «проникновения в мозг» при которых сохраняется и отслеживается субъективная реальность). Если Вы не доверяете интроспекции, то не можете доверять себе, не можете проверять свои мысли, принимать решение об их правильности, испытывать чувство уверенности в том, что имеете право сообщать о них другим. Если то, что Вы называете идеальным, «не имеет материального носителя», то это позиция Платона и Гегеля – и об этом надо прямо сказать. Когда же речь идет о «программном движении», то непонятно, как оно может быть без физического носителя (почему оно «отрывается от всех носителей» – стр.8, почему у него «материального носителя не обнаруживалось» – стр.7).
Впечатление об «отрыве» «от всех носителей» может создавать то обстоятельство, что описание «программного движения» логически независимо от описания носителя информации. В этом проявляется фундаментальный принцип инвариантности информации по отношению к физическим свойствам ее носителя. Этот принцип, по моему убеждению, имеет важное значение для Ваших целей, но почему-то не используется и даже не упоминается. Если Вы с ним не согласны, то попытайтесь его опровергнуть.
4. Несколько слов по поводу Вашей критики моей концепции. Я хорошо отдаю себе отчет в том, что моя концепция, как всякое теоретическое построение, носит вопросительный характер, нуждается в критическом разборе. Возможны другие подходы и концепции. Мне крайне нужны основательные, квалифицированные оппоненты. Они прежде всего должны ясно понимать суть проблемы, на решение или прояснение которой направлена данная концепция. Это – классическая проблема соотношения явлений сознания (субъективной реальности) и мозговых процессов (не более!). Мою концепцию легко критиковать. Она строится на нескольких исходных посылках, из которых выводятся следствия, представляющие собой ответы на основные вопросы указанной проблемы. Поэтому критик обязан либо опровергнуть исходные посылки (см., напр., мою книгу «Проблема идеального. Субъективная реальность». Изд. 2-е, М., 2002, стр. 137, где приводятся эти посылки), либо показать, что из них логически не вытекают следствия (см. там же, последующие страницы). Тогда я был бы многим обязан оппоненту и стал бы уточнять отдельные вопросы или вовсе отказался бы от концепции в целом. Есть и другой вариант: предложить иную концепцию (но столь же теоретически проработанную). И тогда можно будет производить выбор.
Кстати, Вы ссылаетесь на статью Т. Нагеля, опубликованную в «Вопросах философии», приводите его слова о наличии «провала в объяснении», когда мы имеем дело с проблемой «сознание и мозг». Но вскоре в этом журнале (в № 10 за 2002 г.) была в ответ на нее опубликована моя статья, в которой я пытался показать, что «провал в объяснении» может быть устранен. В этой статье ставятся принципиальные вопросы, и она должна быть учтена критиками моей концепции. Поскольку ничего из всего этого Вы не сделали, мне трудно с Вами вести дискуссию. А хотелось бы!
Желаю Вам всего самого доброго, успехов на поприще развития информационных технологий.
Д. И. Дубровский
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 10:55 |
|
Максим Лебедев
|
цитата Д. Дубровского мз вышеуказанного сочинения.
Цитата:
.
"Всякая гносеологическая концепция СР необходимо связана с определенной онтологией СР. И наиболее острым для теоретика здесь является вопрос о познавательной способности Я, так как, пытаясь ответить на него, он прежде всего сталкивается с самим собой, с собственным Я. Чтобы преодолеть эмпирическую неопределенность, теоретик использует корректные абстракции, принимает некоторую парадигмальную систему отсчета. Однако положение его является весьма трудным. Исходные описания, исходные посылки должны носить интерсубъективный характер, производиться от третьего лица, но при этом они неизбежно производятся от первого лица. Ведь именно данное уникальное Я утверждает нечто о Я вообще, и другого не бывает. Такого рода парадоксальную ситуацию нельзя оставлять в тени. Тут гносеологическая проблема необходимо связана с онтологической проблемой, как и наоборот, т.е. утверждения, касающиеся способности Я знать нечто, в том числе и о самом себе, явно и неявно обусловлены утверждениями, которые касаются реальности Я и его существенных свойств (подробнее об этом речь будет идти ниже). Возникает замкнутый круг, и его надо теоретически корректно разомкнуть".
Хотя данные рассуждения для меня непросты (или не очень ясно выражены) и понимаются лишь в общем., я попробую предложить некую интерпретацию этого "парадоксального" момента на примере формализации знаменитого изречения Декарта (отрывок из предполагаемой к печати работы). Трансцендентальность и интерсубъективность связаны со структурой сознания и со структурой "Я", порожденной сознанием и отображенной в нем. Эта структура многоуровнева (предметный и мета уровни) --"самовложена" и содержит самоописание, которое не локализовано в каком-то элементе, а реализуется в динамике, являясь тем не менее одновременно трансцендентным и имманентным этой структуре (на метауровне целым, на предметном – частью).
Полагаем, что сознание -- это процесс, результат процесса. Процесса рекурсивного, но "загипостазировавшегося".
Смысл следующего описания -- демонстрация структуры "я" как целого, которое рекурсивно вложено в самого себя, так, что "я" изнутри своей структуры "провоцирует" (инициирует) описание "я" как единичной сущности.
Данный пример не претендует на исчерпывающее объяснение.
Пример. Изречение Декарта.
Попробуем на основе концепции М в соответствии с (5) интерпретировать и формализовать известное положение Декарта "Я мыслю, следовательно существую". К этому положению – с учетом того, что существование, в свою очередь, необходимо для того, чтобы мыслить, – добавим, достроим (неизбежное) заключение, дополняющее первое.
Схематически это будет выглядеть так.
(<я><мыслит>) -->^ <я_существует>;
<я_существует> ^--> (<я><мыслит>).
где,
--> - причинно-логическая связь;
-->^ – влечет (обуславливает) "восхождение" на метауровень (абстрагирование);
^--> – влечет (обуславливает) "нисхождение" на предметный уровень (интерпретация).
(то, что существование заключается в мышлении, а предметом мышления является мысль о существовании, в наличии которой выражается это существование, -- является "тавтологически ущербным", но допустимым, потому что по сути это не тавтология, а автологизм, неодномерная структура). Естественно, над этой формулой "размышляет" (держит в уме) тот или иной субъект; назовем такового "декартов мыслитель" (ДМ).
Имеем два отношения обусловленности, выраженные в двух строках. Это две сопряженные "ветви" предметного содержания автологизма "ДМ". Действительно, у кого-то в уме есть соображение о себе в виде размышления, что некое "я" мыслит (представление о себе со стороны). Причем, этот кто-то подразумевает себя под этим "я". Отвлеченно, как уже сказано, это ДМ, но тот, кто вникает в эту ситуацию в данный момент, встав на место ДМ, отождествляет себя с ним (с ДМ). Это ситуативное, "контекстное" связывание и может замкнуть автологизм. Обозначим утверждение некто мыслит, как I(x), а некто существует, как E(x). Тогда предметность (содержание предметного уровня) автологизма ДМ формально можно записать так.
(I(x) -->^ E(x)) & (E(x) ^--> I(x)). (7)
Но этот цикл выражает только потенциальность, возможность существования "я" ДМ. Декарт также в начале, до окончательного заключения, высказывает сомнение (в "окончательности" своего существования). Но взглянув с абстрактного, "формального" уровня, он (т.е. некто) обнаруживает, что должно существовать нечто, которое сомневается, у кого это сомнение наличествует. Также и у Декарта, по его словам, возникает догадка, что это некто — его я. Следовательно, I(x) – истинно и поскольку существует некто, "х" в формуле можно актуализовать (подставить "я"), и эта предметная структура в виде двух импликаций, уже выражает некую сущность.
Это можно записать так:
(I(я) -->^ E(я))&(E(я) ^--> I(я)) -->^ я, (8.)
где, "я" – везде одно и тоже, только в разных контекстах (или проявлениях).
Более правильным было бы записать эту формулу по типу модус поненс (правила заключения).
Поскольку в эту формулу входит субъект ("я") и вхождения "я" в формулу по принципу рекурсии замещаются производным "я" (справа), это выражение может претендовать на один из способов (относительно факта собственного мышления, и вместе с ним, существования) формализованного представления сознания.
К.Истодин
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:01 |
|
Максим Лебедев
|
Н. Чернокульский писал(а):
"...структура сознания...реализуется в динамике" нельзя ли поконкретнее?
Может частично пояснит определение Мамардашвили : «Сознание есть такой текст, который возникает актом чтения этого текста, который сам себя обозначает, который отсылает к самому себе.» (текст здесь – связная структура).
Сознание, как я думаю, в организационном смысле, это автономное образование.
На первом уровне существует циклическая структура подразумевания себя. Рациональной мыслью (как правило в тот период неосознанной) я себя выделяю как индивидуальность. Это движение мысли замыкается на том, что тот кто выделяет и есть эта индивидуальность. Постепенно, через несколько "проходов" по этому замыканию, образуется понимание с возникновением автологичного (самодостаточного, самоопределяемого) смысла на новом уровне, что означает это замыкание мысли. Таким образом возникает знание о себе.
Теперь о динамике. На этапе первоначального замыкания, т.е. "освоения" этого необычного знания, привыкания, нужно несколько раз "прокрутить" мысль по этой замкнутой траектории (т.е. понимание и возникает в процессе прокрутки). Тогда вырабатывается смысл, что это сознание. (Но когда это случается, обычно в подростковом возрасте, человек, не дает себе отчета, а воспринимает это понимание интуитивно. С этим моментом, кстати, я ассоциирую "трудный возраст".)
Когда это будет принято, станет привычным и очевидным, сознание "загипостазируется". После этого динамика "отодвигается", "забывается", остается подразумевание себя как сознающего субъекта. (Например, в споре с кем-то, вы замечаете, что начинаете ходить по кругу и понимаете, что дискутировать с таким оппонентом дальше бесполезно. И в любое другое время, при затрагивании той же темы при этом оппоненте, вы подразумевая в целом бесполезность её обсуждения, отстраняетесь от нее. Так же и с сознанием – нет необходимости воспроизводства динамики, и вы отстраняетесь, помня, подразумевая результат, только уже в положительном смысле.)
Сознание будет подразумеваться как неструктурированный объект, "константа". Этот объект, можно вставлять как элемент в любые структуры мысли. Поэтому сознание (здесь конкретно, как мыслительная структура), знает о своем "сознании" (а здесь как об элементе, фигуранте.) Т.е. термин сознание присутствует в этой фразе в двух контекстах, в двух разных смысловых сферах или уровнях. Теперь может быть станет более понятным определение М. Мамардашвили.
(Увы. К сожалению, как вы говорили, это не "халява" и, я думаю, нельзя дать "халявное" определение сознанию – придется Вам также поразмыслить над сказанным самому.)
Сознание: то что ведает (знает) о "сознании".
"Идея" сознания носит основание самой себя.
Сущность сознания – это смысл, верхний уровень, а существование – это конкретная структура, предметный уровень, обуславливаемая "схемой" сущности как идеей. Но сущность, как динамическое и виртуальное образование, воспроизводится,"формируется" через существование.
Мне кажется, похожие мысли, в рассуждении о Декарте, есть в тексте и у С.Л. Франка (http://anwarrior.narod.ru/creation/books/ontology.htm )
К.Истодин
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:04 |
|
Максим Лебедев
|
to Истодин:
Истодин, боюсь, что плоскости наших интересов, воззрений и методов подхода даже не соприкасаются. О том, прав ли я, можете судить по тому ходу мысли, который я использовал при построении модели психики. Он примерно таков:
Цель выстраивает систему.
Цель функционирования всего живого - приспособиться и выжить, для чего требуется поддержание гомеостатического равновесия организма, а для вида - удержание своего места как компонента в экосистеме.
Все эволюционные приобретения (в отличие от эпифеноменов - мутаций про запас) совершаются ради того, чтобы приспособиться и выжить, и наряду с совершенствованием биохимических возможностей столь же первостепенное значение для выживаемости имеет совершенствование принимаемых решений, направленных на удовлетворение "тактических" и "стратегических" потребностей.
Механизм принятия решений - ровесник наследственных программ (во всяком случае, не моложе таксисов), поэтому появление психики (в понимании А. Н. Леонтьева) было подчинено необходимости совершенствования принятия решений. Следовательно, появление психики в ходе эволюции явилось усложнением механизма принятия решений, который, таким образом, является центральным, доминирующим механизмом психики, а все прочие процессы и образования психики, в том числе и сознание, подчиняются задаче принятия как можно более качественных решений.
Скорее всего, прочитав вышеизложенное, Вы подумаете, что автор зрит не в корень, а куда-то в сторону. Примерно то же мнение о Ваших рассуждениях и у меня.
Например, для Вас, если я правильно понял, наличие в теории мета-, над- и субподуровней - это нечто вроде её знака качества, это её костяк, а с точки зрения системного подхода, который я исповедую, в психике доминирование одного процесса над другим (в рамках единого процесса принятия решений) может меняться в зависимости от стоящих перед субъектом задач, то есть иерархия, как правило, дело временное, контекстуальное.
У вас с Напалковым сознание - это психическое образование, которое руководит даже такими проявлениями бессознательного, как чувства и эмоции. У меня - нет, я над своими чувствами не властен (и таких, как я, немало). Эмоции контролировать в какой-то мере могу, но управлять ими - хоть убей, не получается. И несмотря на то что этот контроль осуществляется через сознание - опосредствованно, но не самим сознанием. Потому что если рассматривать процесс переработки информации комплексно, от входа до выхода, то оказывается, что сознание, как ни странно, собственной активностью не обладает. Только таким способом удалось разрешить все известные мне парадоксы сознания. Сознание - нечто вроде мастерской с оборудованием, в которой много чего делается, но сама "мастерская" без участия памяти, бессознательного и подсознания не способна даже два на два перемножить. В том числе и понимание, механизм которого Вы изложили в трактовке Мераба нашего Константиновича, осуществляется хотя и на территории осознания, но отнюдь не силами сознания. Так что когда я назвал сознание подсистемой, я слукавил: на самом деле это всего лишь компонент подсистемы, хотя и столь важный, что его появление совершило форменный переворот в переработке информации.
Хоть с одним положением из вышесказанного Вы можете согласиться?
Очень сомневаюсь.
Далее, некоторые господа учёные имеют привычку объявлять сущностью ту характерную черту, особенность исследуемого объекта (сознания, например), какую им будет угодно. В моём же понимании сущность не допускает ни малейшей произвольности толкования, являясь отражением функции, назначения, которые в разных условиях, однако, могут меняться. Это значит, что сущность компонента в системе, как и истина, относительна и объективна. Применительно к сознанию в разных условиях сущность будет заключаться в одном случае в упорядочении информации, в другом - в активизации воли, в третьем - самоконтроле и т. д.
Ну а изучение объектов самих по себе, игнорирование внешних связей и влияний - это, извините, не что иное, как построение статичной, однозначной, чисто умозрительной модели. Я, конечно, постараюсь ознакомиться с теорией Напалкова, но предчувствую, что недалеко ушла она от схемы Шошина в IV томе "Бессознательного", где психика изображена в виде трёхэтажного склада, а вся динамика заключается в "густой, постоянно меняющейся сети ассоциаций".
Поэтому, несмотря моё желание подискутировать, у нас с Вами, как ни горько это сознавать, платформы для дискуссии, похоже, нет.
Н.Чернокульский
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:05 |
|
Максим Лебедев
|
Хотя интерес (для меня) представляет не столько теория познания субъективной реальности, сколько теория субъективной реальности, гносеология СР также имеет интересные особенности.
1) замкнутый круг, отмеченный в статье. Познавательная функция человека осуществляется с участием его СР, в результате объект познания оказывается включенным в сам механизм и процедуру познания.
Однако, на мой взгляд, значимость проблемы круга несколько преувеличена. Для начала все многообразие видов СР сведено к человеческой СР. Затем в ней выделен один аспект - познавательная функция, и эта функция представлена в качестве чуть ли не основной для СР. Со стороны познания также выделен один объект познания – сначала субъективная реальность, а в ней познавательная функция СР, а из всех «каналов» получения информации о процессе познания взят также один – от первого лица, то есть интроспекция. В результате образовался круг и интересная философская проблема: как познать механизм познания с помощью его самого.
2) проблемы с наблюдаемостью СР. В статье эта проблема представлена как асимметрия возможностей познания внешней (объективной) и познания внутренней (субъективной) реальности. Утверждается, что познавательная активность человека направлена преимущественно во внешний мир в ущерб самопознанию.
По-видимому такой вывод сделан вследствие отмеченной выше специфики понимания автором субъективной реальности. Например, если к субъективной реальности относить всю совокупность информации, имеющуюся в организме (системе), то есть и о внешней, и о внутренней реальности, то вполне можно сделать противоположный вывод. В мозгу существует (следовательно, познана) полная информация о состоянии практически каждой клетки организма, каждого его органа. Эту информацию также следует рассматривать как часть субъективной реальности. Правда эта часть субъективной реальности не доводится до сведения сознания. До сознания доводятся лишь информация о «нестандартных» ситуациях в отлаженном механизме функционирования клеток и органов (голод, боль, жжение и т.п.). Но это не дает оснований для исключения информации о внутренних процессах из состава субъективной реальности. Она существует, она о реальности (внутренней) и она субъективна. То, что эта часть субъективной реальности не наблюдаема, так это ее специфическая особенность.
В связи с проблемой наблюдаемости субъективной реальности можно отметить еще ряд аспектов.
Во-первых, все каналы получения информации о субъективной реальности имеют принципиальные недостатки. Ни интроспекция, ни наблюдения поведения других объектов, обладающих СР, ни томографии, ни вскрытия не дают достоверной информации о том, ЧТО есть субъективная реальность.
Во-вторых, субъективная реальность отнесена к идеальным объектам, которым в силу философских традиций в принципе отказано в праве быть наблюдаемыми.
3) проблема междисциплинарности. Эту проблему тоже следует отнести к специфике познания субъективной реальности. Специфика СР такова, что никакая отдельно взятая наука не справится с ее познанием, в т.ч. философия. Необходим многодисциплинарный подход. Нужна интеграция и междисциплинарное сопряжение знаний. Увы, но по части интеграции знаний современная философия рассматривает лишь классификацию наук, тем самым устанавливает лишь способы демаркации теорий, в то время как нужно осуществлять их сопряжение.
В части мультидисциплинарности и сопряжения знаний проблема познания СР (и сознания), имеет некоторое сходство с инженерией. Правда в инженерии ставится задача сопряжения разнородных явлений реальности в единое изделие, а в случае с субъективной реальностью «изделие» уже создано природой, все процессы и явления реальности сопряжены до совершенства, и нужно найти теоретические представления, адекватно описывающие созданное природой.
Но, увы, пока не получается.
Кстати, степень согласованности между собой знаний из различных дисциплин можно рассматривать в качестве степени их истинности. И по этому критерию «знания» организма человека о собственном строении, поведении, функционировании, заложенные в генетическую программу, намного превосходят теоретические знания, накопленные человечеством рационально.
С.И.Заикин
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:06 |
|
Максим Лебедев
|
Цитата Д.И. Дубровского:
"Что касается «программной формы движения», то это реальная тема, и Ваш подход к ней заслуживает поддержки. Здесь требуется, на мой взгляд, более тщательный анализ информационных процессов в компьютере (и других системах, осуществляющих переработку информации). Ведь речь идет о формах бытия и способах преобразования некоторого «когнитивного содержания», а оно может существовать не только в виде живой мысли, но и в объективированных формах (в двигателе автомобиля тоже «работает» программа). Но Вы должны учитывать в Вашем подходе, что программы создаются людьми, что на входе и на выходе компьютера находится человек с его подлинной субъективной реальностью. Кроме того, мне кажется, не стоит говорить о «новой форме движения», подразумевая энгельсовские «формы движения материи». И не нужно скопом «срамить» философов (что они «не понимают» и т.п.), замахиваться на чрезвычайно сложную, многоплановую «проблему идеального», надо по деловому, тщательно анализировать и осмысливать процессы в искусственных информационных системах".
Обсуждение:
1. Поскольку данное высказывание Д.И. Дубровского относится к моему тексту, отсутствующему на данном форуме, то требуется некоторое пояснение контекста. Под программной формой движения подразумевается движение в виде последовательного изменения состояний системы в соответствии с заложенной в систему программой. Такое движение имеет траекторию и характерно для любых компьютерных систем, жизнедеятельности живых клеток, мышления, технологических процессов и т.д. Философская суть этого движения – цепь причинения. Поскольку это движение проявляется в качественно различных сферах реальности и, тем самым, обладает элементами всеобщности, то сделано предположение, что оно является самостоятельной формой движения. Более подробно с этой формой движения можно познакомиться в статье: Заикин С.И. Об онтологии субъективной реальности.//Антропология культуры. Челябинск, 2005, стр. 149-201.
2. Действительно двигатель автомобиля работает по определенной программе и в работе двигателя также присутствуют цепи причинения. Однако нужно иметь в виду принципиальные отличия «автомобильной» программы от компьютерной. Во-первых, компьютерная программа в кодированном виде размещается в компьютере и в нем же исполняется. Автомобильная программа, если и существует в кодированном виде, то размещается в голове человека, а двигатель автомобиля «исполняет» цикл Карно. Во-вторых, хотя по определению программа это последовательность действий, важно различать нюансы форм ее представленности: действие и код действия, последовательность кодов действий и последовательность действий, текст программы и осуществление программы. В-третьих, автомобильная программа, в отличие от компьютерной, имеет жесткий, безальтернативный характер. Для придания адаптивности работе автомобиля потребовалось оснащать автомобили компьютерами.
3. Что касается человека на входе и выходе компьютера, задающего и воспринимающего информацию, то я специально оговорил, что речь идет о технических системах, обладающих относительной автономностью от человека. В качестве таковой рассмотрена автоматическая радиолокационная система, получающая информацию не от человека, а от внешней среды. Это в настольном компьютере на входе и выходе компьютера расположен человек, а в технических системах на входе и выходе – реальность.
Впрочем, даже и в «настольном» варианте, если вникнуть в подробности обработки информации внутри компьютера, то обнаружится, что в нем огромное количество программ, обладающих независимостью между собой, обменивающихся между собой информацией. Причем обмен идет с передачей не только «кодов» информации, но и ее содержания, смысла, понимаемого принимающей программой. Вы же сами постоянно рассказываете о своих и чуждых кодах, о понятных и непонятных системе кодах. В компьютере точно также: Вы задаете ему напечатать 5-ю страницу текста, и он напечатает именно ее, а не какую-то другую. Компьютер вообще осуществляет действия в соответствии с их смыслом. А то, что программировал эти действия некий программист, при актуальном осуществлении действия уже не имеет особого значения. Человека тоже всю жизнь обучают другие люди. Вложение в компьютер программы можно считать специфической формой его обучения.
Возвращаясь к техническим системам, содержащим компьютеры, и если Вам не нравится автоматическая радиолокационная система, давайте возьмем истребитель. Современные истребители можно считать достаточно совершенными роботами, в которых пилот может рассматриваться лишь как определенное звено целостной системы. Причем звено, достаточно несовершенное с точки зрения оперативности выполняемых системой задач и степени «агрессивности» внешней для такой системы среды.
Подобная система естественно направляет наиболее важную информацию человеку, однако далеко не всю. Большинство решений такая система принимает вообще без участия человека. В ряде других случаев проекты решений вырабатываются системой и предоставляются человеку для выбора, но и в этом случае предусматривается вариант, когда человек вообще не ответит, и решение вновь принимает система самостоятельно, исходя из сложившейся обстановки.
В целом, принципиальное отличие таких систем заключается в том, что на входе и выходе ее размещается внешняя среда, а не человек. В зависимости от режима полета человек может находиться разных сферах: «в среде», в качестве партнера системы, в качестве ее подсистемы и естественно существует вариант, когда человек выступает в качестве управляющего звена системы.
4. Сложность и многоплановость «проблемы идеального» не могут служить основанием для запрета ею заниматься. Вы же сами отмечаете оторванность философской категории идеального от естественных наук. В моей работе (указанной выше) предложен вариант интерпретации идеального именно с естественнонаучной точки зрения. Если не устраивает, предлагайте другие естественнонаучные толкования идеального. Можно будет сравнивать варианты, выбирать, совершенствовать и увязывать с философским пониманием.
С.И.Заикин
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:08 |
|
Максим Лебедев
|
Мне представляется, что функциональный подход к решению психофизической проблемы (а теория Дубровского является его разновидностью) принципиально не состоятелен. Аргументы против функционализма суммированы в моей книге "Онтология субъективного" (можно найти в сети по названию) в гл.5. п.5.1.
Привожу отрывок из этой главы.
5. ПСИХОФИЗИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
5.1. Критика натуралистических подходов к решению психофизической проблемы
Современное состояние психофизической проблемы можно характеризовать следующим образом. С одной стороны, существует огромный массив анатомических, нейрофизиологических, нейропсихологических, патопсихологических и прочих исследований, которые ясно указывают на тесную связь индивидуального сознания с мозгом. Нам, к примеру, известно, что различные локальные повреждения мозга вызывают специфические нарушения психических функций, таких как восприятие, память, мышление и т.п. Причем характер этих нарушений таков, что их невозможно объяснить исходя из предположения, что человеческий мозг есть лишь некое “посредующее звено”, связывающее нематериальную “душу” с внешним миром. Мозговые дисфункции могут не просто нарушают связи на линии “тело-душа”, но, нередко, извращают само течение душевных процессов.
Учитывая все это, следует признать, что мозг существенно участвует в процессах, обеспечивающих нормальное осуществление психических функций. Нормальная работа мозга — необходимое условие существования человеческого сознания. Отсюда, однако, логически строго не следует, что мозг является также и достаточным условием существования сознания. Более того, систематически истолковать сознание исключительно как функцию нейрональной системы мозга весьма затруднительно. Здесь возникают существенные возражения как фактического, так и концептуального характера.
Подчеркнем, что речь здесь идет отнюдь не об известной идее о “социальной обусловленности сознания”. Индивидуальное сознание, конечно, формируется под влиянием социально-культурного окружения. Но, если мы принимаем тезис: “сознание есть функция мозга”, то все эти социально-культурные факторы должны в конечном итоге аккумулироваться в структурных и функциональных свойствах нейрональных систем, поскольку только последние непосредственно управляют наблюдаемым нами поведением.
Начнем с того, что до сих пор не имеется убедительных доказательств, что нейрональная сеть человеческого мозга в принципе способна обеспечить то сложное, многообразное поведение людей, которое мы реально наблюдаем.
Мозг состоит примерно из 100 миллиардов нейронов (из них около 14.109 приходится на кору больших полушарий). Каждый нейрон имеет в среднем около 5 тысяч синапсов и может посылать сигнал примерно 10 тысячам других нейронов. Частота разрядов нервных клеток — в среднем около 100 гц. Если предположить, что каждый сигнал содержит 5 бит, то общая производительность мозга составляет 1017 ops (19). Но, учитывая избыточность мозга эту величину можно уменьшить примерно на три порядка (1014). Объем памяти человека оценивается примерно в 1020 бит (оценка И. фон Неймана).
Какими вычислительными возможностями обладает вычислительная система с такими параметрами? Как показали в свое время У.С. Маккаллок и У. Питтс, нейрональные сети при определенной их организации способны выполнять функцию универсального вычислительного устройства, — т. е. является универсальным преобразователем информации. Это означает, что мозг способен, в принципе, делать все то, на что способны современные компьютеры. Поэтому мы вполне можем сопоставить мозг с компьютером, обладающим подобным объемом памяти и сопоставимой производительностью. Производительность современных многопроцессорных компьютеров имеет порядок ~1012 ops. Это всего на два порядка меньше, чем у мозга (с учетом избыточности). С этой точки зрения вычислительные ресурсы мозга следует оценить как весьма значительные.
Однако это сопоставление не вполне корректно. Компьютер состоит из относительно небольшого числа быстро работающих процессоров, тогда как мозг — из очень большого числа очень медленно работающих элементов. Также весьма различается скорость передачи информации в мозге и в компьютере. Скорость распространения нервного импульса в ЦНС колеблется в основном в пределах 1-100 м/c, тогда как скорость сигнала в компьютере равна скорости света. Задержка сигнала на одной нервной клетке составляет примерно 1,5 мсек. Известно, что достаточно сложные когнитивные задачи (распознавание образов и т.п.) могут решаться за 150 — 450 мсек. За это время сигнал в центральной нервной системе успевает переключиться с одного нейрона на другой не более 100-300 раз. Этого явно недостаточно для сколько-нибудь сложной обработки информации. Это низкое быстродействие нейронов, как обычно полагают, компенсируется их большим общим числом. Т. е., иными словами, высокая производительность достигается за счет существенного распараллеливания “вычислений”. Однако, как показывают исследования, распараллеливание в общем случае не дает большого прироста вычислительной мощности. Так, для оптимальных (высокоскоростных) процессоров возможен прирост производительности за счет распараллеливания не более чем на 2-3 порядка (53). Использование большого числа параллельно работающих элементов порождает большие трудности в организации обмена информацией, в согласовании деятельности отдельных процессоров, в распределении между ними элементарных подзадач. Известно, также, что далеко не все задачи, успешно решаемые последовательными компьютерами, допускают распараллеливание. Так, в свое время М. Минский, анализируя возможности перцептронов (в которых используются сетевые, распределенные принципы организации вычислений), показал, что некоторые простые задачи, легко разрешимые для последовательных алгоритмов, неразрешимы для перцептронов (например, задача распознавания топологической связанности предъявленного изображения (113). Заметим, также, что гипотеза о параллельных вычислениях в мозге противоречит непосредственно переживаемому нами факту единства сознания и противоречит очень малой способности человека совершать параллельно сразу несколько различных интеллектуальных действий.
Из всего сказанного следует, что мы пока не способны адекватно оценить вычислительную мощность человеческого мозга. Но, все коррекции, видимо, должны привести к весьма существенному уменьшению предельной производительности, которую выше мы определили числом 1017 ops. (и даже должна быть гораздо ниже величины 1014 ops.). Т. е., мы можем сделать вывод, что вычислительная мощность мозга (точнее, его нейрональной системы), видимо, не намного отличается от вычислительной мощности современных суперкомпьютеров. Но реально человек существенно превосходит компьютеры в способности решать очень многие классы задач (распознавание образов, понимание текстов на естественных языках, перевод с одного языка на другой, принятие оптимального решения в неформализумой ситуации и т.п.). Т.о., весьма сомнительно, что все эти способности могут быть реально обеспечены только лишь нейрональными сетями нашего мозга. Очень трудно, в частности, объяснить каким образом мозг способен хранить столь огромный объем сенсорной и прочей информации (~ 1020 бит). (Некоторые факты указывают, что наша психика фиксирует абсолютно всю поступающую в течение жизни сенсорную информация. Ничего на самом деле не забывается. При определенных условиях (гипноз, электрическое раздражение некоторых зон мозга (303) — можно извлечь любую информацию, которая когда-либо поступала в мозг. Отсюда и получается цифра 1020 бит). Следовательно, в осуществлении психических функций могут участвовать какие-то другие, неизвестные нам механизмы, которые и позволяют существенно повысить эффективность работы мозга.
Нам могут возразить, указывая на те общеизвестные данные нейрофизиологии, нейропсихологии и патопсихологии — которые явно показывают не только зависимость психических функций от нормального функционирования мозга, но и показывают, что мозг осуществляет те или иные конкретные операции с информацией. Например, мы хорошо знаем каким образом кодируется информация в сенсорных системах, знаем, отчасти, как эта информация обрабатывается в подкорковых центрах и в коре (62). Локальные поражения мозга нередко приводят к очень специфичным, парциальным нарушениям восприятия, мышления, мотивации и т. д. (например, при “пальцевой агнозии” нарушается лишь способность запоминать названия пальцев руки и ничего больше, при “акалькулии” — нарушается способность к счету и т. д.). Это говорит о том, что определенные когнитивные операции привязаны к локальным зонам мозга и, следовательно, мозг реально участвует в осуществлении этих операций.
Отсюда вытекает несостоятельность дуализма декартовского типа. Тело отнюдь не есть “машина”, управляемая нематериальной “душой”, и функция мозга отнюдь не сводится к обеспечению связи “души” с сенсорными “входами” и моторными “выходами”. Но, с другой стороны, все эти данные психофизиологии и не доказывают неопровержимым образом, что “психика есть функция мозга”. Эти данные лишь указывают на то, что мозг существенным образом участвует в осуществлении высших психических функций, но отсюда не следует, что нейрональные процессы — это достаточное условие существования человеческого сознания и что мозг, посредством нейрональных процессов, целиком и полностью осуществляет такие функции, как восприятие, мышление, память и т.п.
Здесь можно использовать такую аналогию: вообразим существо, которое по каким-то причинам не способно воспринимать процессор компьютера, но может видеть все другие его детали. Воздействуя на блок питания, плату т.д. — это существо, несомненно, обнаружит связь этих деталей компьютера с его функциями. Причем, эта связь будет иметь весьма избирательный характер. Разрушая или модифицируя те или иные части компьютера, это существо будет наблюдать различные, специфичные для каждого воздействия изменения в поведении компьютера и, видимо, оно вполне может прийти к выводу, что все эти видимые детали в совокупности (без процессора!) обеспечивают все основные вычислительные функции, что, как мы знаем, не верно. Однако детальный анализ схемы соединений деталей и анализ их функциональных возможностей — может привести это существо к выводу, что имеются еще и какие-то “невидимые” компоненты, которые также необходимы для нормальной работы компьютера.
Имеющиеся у нас данные о мозге и его функциях, как нам представляется, с большой вероятностью указывают, что здесь мы находимся примерно в такой же ситуации. Есть нечто “невидимое”, не учитываемое нами, что помимо нейрональной системы вносит вклад в осуществление психических функций и без этого “невидимого” наше сознание существовать не может.
До сих пор мы рассматривали сознание с чисто функциональной точки зрения — как некий “внутренний механизм”, обеспечивающий осознанное, разумное поведение человека. Но сознание есть, вместе с тем, и “внутренний мир”, “субъективная реальность”. В этом “внутреннем мире” мы обнаруживаем такие феномены, как ощущения, чувственные образы, представления, смыслы, желания и т. д. — которые, очевидно, есть нечто совершенно отличное от нейрональных процессов. Возможно ли корректно рассматривать эти субъективные явления как “функцию мозга” или как “продукт нервной деятельности”?
Тезис: “сознание (внутренний мир) — есть функция мозга” вызывает возражение уже с точки зрения простой логики. Непонятно каким образом вообще возможно отождествить вещи столь различные: явления внутреннего мира, с одной стороны, и физико-химические процессы в нейрональных сетях, с другой. Ясно, что никакой внутренне необходимой связи между, скажем, ощущением света и разрядами нервных клеток в зрительной коре не существует. Мы вполне, без всяких противоречий, можем представить себе, что нервный процесс происходит, но никаких ощущений при этом не возникает.
Из самой идеи нервного процесса отнюдь не следует, что этот процесс должен сопровождаться какими-либо субъективными явлениями. Исследования показывают, что один и тот же нервный процесс в одном случае может сопровождаться ощущением, а в другом — нет. Например, установлено (с использованием методов регистрации вызванных потенциалов), что в состоянии наркоза кора мозга работает практически так же, как в нормальном состоянии. Кора также обрабатывает сенсорную информацию, но никаких ощущений, при этом, не возникает.
Мы вполне можем представить себе некое существо, которое внешне выглядит как человек и поведенчески проявляет себя тоже как человек, но которое напрочь лишено какого-либо “внутреннего мира”. (В современной англоязычной литературе такое существо получило название “зомби” (238). “Зомби” ведет себя так, как будто бы он что-то чувствует, видит, о чем-то мыслит, что-то понимает, что-то эмоционально переживает и т. д., тогда как на самом деле он лишь имитирует наличие ощущений, образов, мышления, понимания и эмоциональных переживаний.
Если мы допускаем существование “зомби”, то “внутренний мир” превращается в эпифеномен — некий бессильный и бесполезный придаток нервных процессов. Субъективные феномены в этом случае, никакой полезной функцией не обладают и, следовательно, смысл их существования совершенно не понятен. Кроме того, совершенно не понятно каким образом в этом случае мы вообще способны с достоверностью судить о наличии в нас этого самого “внутреннего мира”. Ведь сам факт наличия в нас каких-либо “переживаний” — никак тогда себя не обнаруживает. Если вдруг мой “внутренний мир” в какой-то момент исчезнет, а потом — вновь возникнет, я этого даже не должен заметить, — если при этом останутся неизменными нейронные процессы в моем мозге. Ведь если нервные процессы не изменились, то не может измениться и мой самоотчет. Следовательно, я и не могу сообщить кому-либо что “все переживания исчезли или изменились”. Но я и сам не смогу дать себе отчет в этом событии (хотя и являюсь этим самым исчезнувшим “внутренним миром”) и, следовательно, не могу знать о нем — т.к. мое осознанное знание о чем-то всегда предполагает возможность сообщить о его содержании какому-либо другому субъекту.
Получается, что если возможно существование “зомби”, то я даже не могу достоверно знать: существую я в данный момент времени или же не существую!
Исключить такое парадоксальное положение дел возможно только в том случае, если имеет место некая сущностная связь между функцией и феноменологией человеческого сознания. Т. е. мы должны постулировать, что психические функции не возможны без соответствующих субъективных “переживаний”, а переживания не возможны без соответствующих психических функций. Только в этом случае наличие осознанного, разумного поведения гарантирует существование соответствующего “внутреннего мира”. Отметим, что субъективно существование “внутреннего мира” представляется чем-то совершенно несомненным. Эта интуитивная самоочевидность существования “внутреннего мира” (если она не иллюзорна) — есть прямое указание на сущностную связь функции и феноменологии.
Сущностный характер связи феноменологии и функции сознания можно обосновать, также, и другим способом. О существовании внутреннего мира мы знаем лишь через посредство рефлексии. Рефлексия — это вполне определенная психическая функция, обеспечивающая нашу способность описывать свой собственный “внутренний мир”. Все это означает, что как-то проявлять себя через посредство рефлексии может себя лишь то, что само по себе также обладает функциональной природой, т. е. то, что способно как-то “действовать” и тем самым влиять на эту рефлексивную функцию. Мы не должны, однако, примысливать к действию также и “действующего” — это операция не законна, поскольку “действующий” кроме как через действие проявить себя никак не может и, следовательно, знать “действующего” как что-то отличное от его “действия” мы не можем. Поэтому, функциональная, деятельная природа “внутреннего мира”, по сути, означает, что “внутренний мир” — это и есть некая “функция” или “действие”.
Именно такого рода соображения (см.: 133, 56), указывающие на сущностную связь “феноменального” и “функционального” в сознании, и породили т. н. “функциональный подход” к решению психофизической проблемы, который обычно выражают формулой: “сознание есть функция мозга”. Эту формулу нужно понимать так: сознание — это ни в коем случае не само “вещество” мозга, а лишь “функция” (действие) этого вещества, причем функция, взятая как бы в “чистом виде” — рассматриваемая совершенно независимо от способа ее физической реализации (т. е. безразлично, в каком субстрате она осуществляется, какие виды энергии при этом используются, какие используются алгоритмы исполнения этой функции и т. д.).
Сторонники “функционального подхода” ссылаются при этом на так называемый “принцип инвариантности функции по отношению к субстратной основе” (56, 5: одна и та же функция (т. е. одно и то же функциональное отношение между “входом” и “выходом”) может осуществляться самыми различными способами, в самых разных субстратах, с использованием самых разных видов энергии и алгоритмов). Отсюда делается вывод, что, поскольку сознание есть функция мозга как целого, то отдельные составляющие этой функции, а, следовательно, и весь “субстратный” (нейрональный) уровень организации сознания, никак не представлены на уровне субъективных явлений, “полностью элиминированы для субъекта” (56). (Именно по этой причине, якобы, мы и не “ощущаем” наши собственные мозговые процессы). Наши знания о собственном “внутреннем мире” здесь вполне достоверны, поскольку наличие соответствующего поведения (включая самоотчет), само по себе (за счет сущностного тождества функции и феноменологии) гарантирует существование субъективных явлений. Однако эти идеи не бесспорны.
Возражение здесь, прежде всего, вызывает жесткое противопоставление функции и субстрата. С нашей точки зрения всякая вещь может исчерпывающим образом мыслиться как совокупность ее актуальных и потенциальных действий (или функций) и нет никакой необходимости примысливать к этим функциям еще какой-то “субстрат”. Следовательно, когда сторонники функционализма говорят об инвариантности функции по отношению к субстрату, то, фактически, они лишь выделяют некую группу функций (действий, свойств), присущих данной вещи, и противопоставляют ее всем другим функциям этой вещи. Причем это выделение осуществляется преимущественно на основе некоторых чисто человеческих, субъективных представлений о том, для чего эта вещь предназначена, какова цель ее функционирования и т. д.
Например, мы можем определить функцию компьютера как “способность производить вычисления и логические операции”. Но реально компьютер есть полифункциональная система. Помимо того, что он осуществляет вычисления, он давит на стол, нагревает воздух, оказывает сопротивление попыткам его сдвинуть с места и т. д. Определяя функцию компьютера как “способность вычислять”, мы тем самым выделяем две группы событий, связанных с компьютером, и определяем их как “вход” и “выход” компьютера. Отношение между “входом” и “выходом” и задает то, что мы называем “функцией компьютера” (способность вычислять). Если, однако, мы переопределим “вход” и “выход”, т. е. выберем в качестве “входов” и “выходов” другие совокупности событий (например, будем в качестве “выхода” рассматривать колебания тока на выходе какой-либо микросхемы) — то “функция компьютера” существенным образом изменится, хотя физически компьютер останется совершенно неизменным.
Этот пример показывает, что “функция” той или иной вещи — есть нечто весьма условное, и существует она как что-то самостоятельное, отдельное скорее в голове воспринимающей эту вещь человека, чем в самой этой вещи. Ясно, что если мы выбираем и выделяем некую избранную “деятельность” предмета как его функцию, то этот наш выбор отнюдь не создает сам по себе какой-либо объективной “отдельности” или “обособленности” этой деятельности от всех других возможных функций, свойств и способов действия данного предмета.
Следовательно, у нас нет и никаких оснований как-то обособлять психические функции от их предполагаемого “нейрофизиологического субстрата”, как-то противопоставлять эти функции данному “субстрату”. Кроме того, и сама “вещь” как некая целостная единица — существует по большей части в нашем воображении. Ведь мы членим мир на отдельные “вещи”, опять-таки, преимущественно исходя из наших чисто человеческих, субъективных представлений, т. е. исходя из соображений удобства, осмысленности или целесообразности того или иного расчленения. Но мир отнюдь не должен соответствовать всему тому, что мы о нем думаем. Но если “вещь” — как целостная единица — есть нечто условное, то и “функция вещи” — тоже есть результат некоего соглашения, нечто условное. Бессмысленно представлять себе “функцию компьютера” или “функцию телевизора” — как некую реальную, целостную в себе единицу, обладающую реальным бытием — именно в качестве интегральной функции некоторой целостной вещи. Но то же самое относится и к мозгу. Нет никаких реальных оснований мыслить мозг как некую “целостную единицу” и приписывать объективное бытие какой-то совокупности его “интегральных” функций.
Мир, конечно, может быть как-то “объективно” расчленен “в себе”, но это его объективная расчлененность вряд ли может совпасть с нашим чисто смысловым, отражающим наши человеческие интересы и потребности, членением мира на отдельные “вещи”. Чтобы мыслить мозг как единую вещь, необходимо, предварительно, открыть эти самые принципы “объективной расчлененности” мира и показать, что в соответствии с этими принципами, мозг действительно есть “сам по себе” (а не только в наших представлениях) нечто целостное и, следовательно, ему можно приписать некоторую единую интегральную функцию.
Далее, есть веские основания полагать, что “субстратные свойства”, т. е. тот способ, с помощью которого мозг осуществляет психические функции, отнюдь не элиминирован для субъекта. Он (этот способ) непосредственно представлен в наших переживаниях и находит отражение в рефлексивном самоотчете. Действительно, в моем самоотчете присутствует, например, информация о том, что я вижу цвета. Если я стою на позициях репрезентативной теории восприятия, то я должен признать, что цвет — это не свойство “самих вещей”, а лишь способ кодирования в моем сознании информации о длине воспринимаемых мною электромагнитных волн. Следовательно, знание о цвете — есть на самом деле знание о способе кодирования информации в моем сознании. Если сознание — есть функция мозга и ничего более, то это означает, что это знание о цвете является, вместе с тем, знанием о том каким образом мозг обрабатывает сенсорную информацию.
Возникает вопрос: как я могу знать, как мой мозг обрабатывает сенсорную информацию, если я никогда собственный мозг не видел, не изучал его и даже не уверен полностью, что он вообще у меня имеется (может быть у меня в голове компьютер или аквариум с рыбками — я это не проверял)? Нужно подчеркнуть, что чисто субъективно это знание об использовании цвета — как способа кодирования информации, представляется абсолютно достоверным: я не могу усомниться в том, что вижу красное именно как красное, синее — как синее и т. д. Однако если вслед за функционалистами предположить, что функция моей психики инвариантна по отношению к субстратной основе, то следует допустить возможность существование “устройства”, физически существенным образом отличного от мозга (например, состоящего из кремневых микросхем), но функционирующего (на уровне “вход” — “выход”) в точности так же, как мой мозг.
Тогда окажется, что мое осознанное суждение “я вижу цвет” — не является достоверным, т. е. оно на самом деле не доказывает, что я действительно вижу какие-либо цвета. Ведь в точности такое же суждение будет генерировать и “искусственный” мозг, о котором я могу заранее знать, что никаких цветов для кодирования зрительной информации он не использует. Таким образом, чтобы убедиться, что я действительно способен видеть цвета, я должен, предварительно, установить, что у меня в голове действительно находится мозг, а не функционально эквивалентный ему компьютер.
Однако на самом деле я совершенно достоверно знаю, что вижу цвет и знаю это без всякого заглядывания в собственную черепную коробку! Парадокс здесь именно в том, что я, не вскрывая череп, не исследуя собственный мозг, даже не зная, возможно, о его существовании, могу, тем не менее, совершенно достоверно судить о том, каким образом этот самый мозг обрабатывает зрительную информацию. Как это возможно, если реально мне известна лишь только “макрофункция” моего сознания (т. е. интегральное отношение: “вход” — “выход”)?
Это возможно, очевидно, лишь в том случае, если описанная выше ситуация “подмены” естественного мозга искусственным — принципиально не возможна. Т. е. если существует лишь один единственный способ реализации функции сознания, — а именно тот, который используется в человеческом мозге.
Только в этом случае устраняется дуализм “субстрата” и “функции”, “микрофункций” и “макрофункции” и, таким образом, всякое высказывание о функции и феноменальном содержании сознания — окажется одновременно и высказывание о способе осуществления этой функции и, соответственно, о способе “производства” данного феноменального содержания.
Это условие необходимо, но не достаточно для того, чтобы возможно было признать суждения типа: “я вижу цвет” абсолютно достоверными. Для этого необходимо не только эмпирически удостовериться, что такая “подмена” реально не возможна, но мне, напротив, уже априори должно быть известно, что она не возможна в принципе.
Это, по существу, означает, что мне изначально известна некая априорная информация об устройстве Вселенной. В частности, мне заранее известно, что вообще в этой Вселенной возможно, а что не возможно. Я могу располагать такой информацией, очевидно, только в том случае, если Вселенная существует не только как нечто “внешнее” по отношению к моему сознанию, но, напротив, существует и “внутри меня”, внутри моего “Я” — а это условие, как мы помним, и есть исходный пункт нашей теории сознания.
Невозможность отрыва функции и феноменологии сознания от “субстрата” можно продемонстрировать и другим способом. Мы имеем в виду здесь широко известный аргумент “китайской комнаты” Дж. Серла (166).
Предположим, что мы создали систему “искусственного интеллекта”, т. е. некое алгоритмическое устройство, которое обладает такими же функциональными возможностями, что и человеческий мозг. Это устройство будет вести себя так, как если бы оно, подобно человеку, воспринимало окружающий мир, чувствовало, мыслило и т. д. Спрашивается: будет ли это устройство на самом деле что-либо воспринимать (т. е. буквально видеть, слышать и т. д.), чувствовать, мыслить или же оно будет лишь имитировать эти психические процессы и на самом деле никакими субъективными переживаниями (адекватными ситуации, в которой оно находится) не обладает?
С точки зрения последовательного функционализма, наличие определенной макрофункции, тождественной макрофункции человеческого мозга, уже само по себе гарантирует существование “внутреннего мира” и всех его субъективных составляющих — независимо от того, каким образом эта функция осуществляется (поскольку сознание, с этой точки зрения, — это и есть функция, взятая “в чистом виде”, т. е. рассматриваемая безотносительно к способу ее субстратной реализации). Однако легко с помощью мысленного эксперимента показать, что это заключение ошибочно.
Для того чтобы понять, что будет “чувствовать” “искусственный мозг”, работающий в соответствие с некоторым алгоритмом, необходимо самому стать на время таким “мозгом”. Только тогда я смогу установить каково содержание его “внутреннего мира”, выяснить чувствует ли он что-либо, понимает что-то или же лишь имитирует наличие чувствования и понимания. Если “искусственный мозг” — это алгоритмическое устройство (т. е. некий “компьютер”), то такая “подстановка” собственного сознания на место компьютера — вполне возможна.
Если компьютер способен имитировать работу человеческой психики, то и человек, способен, в свою очередь, имитировать поведение компьютера, имитирующего ту или иную психическую функцию.
Предположим, что компьютер выполняет алгоритм, обеспечивающий категориальное распознавание образов или же обеспечивающий адекватное понимание китайского языка. Обработка информации в обоих случаях сводится к чисто формальному манипулированию символами (например, двоичными кодами) по жестко заданной инструкции. В результате “входная” последовательность символов (кодирующее распознаваемый предмет или фразу китайского языка) перерабатывается в некоторую “выходную” последовательность (которая кодирует, соответственно, либо категорию, к которой принадлежит изображенный предмет, или же осмысленный ответ на китайскую фразу (тоже на китайском языке)). Я могу имитировать функцию этого компьютера просто выполняя соответствующую программу “вручную”, т. е. осуществляя все необходимые преобразования символов, следуя заданной инструкции (алгоритму).
Ясно, что в процессе исполнения алгоритма распознавания образов я никакие “образы”, соответствующие распознаваемому предмету, не увижу — я буду видеть лишь те символы (двоичные коды), с которыми я непосредственно работаю. В случае китайского языка — я могу выдать осмысленный ответ на заданный по-китайски вопрос, не понимая при этом ни слова по-китайски и, даже, возможно, не догадываясь чем конкретно я занимаюсь, какую конкретно функцию осуществляю. Т. е. я буду лишь имитировать видение и понимание, не видя то, что я должен в этой ситуации видеть, и не понимая то, что я должен понимать. Но, в таком случае, и микросхема, которая способна исполнить тот же самый алгоритм, в этой ситуации ничего на самом деле не будет “видеть” и ничего не будет “понимать”, а будет лишь чисто механически имитировать данные психические функции. Она просто будет манипулировать электрическими сигналами по определенным правилам — и нет никаких оснований полагать, что эти электрические процессы могут привести к каким-либо “переживаниям”, адекватным решаемой задаче. (Да и с позиций здравого смысла весьма сложно поверить, что “вычисления” сами по себе, лишь в силу их сложности, способны породить какие-либо ощущения (например, чувство боли, видение цвета, чувство удовольствия и т.п.) или способны обеспечить действительное понимание обрабатываемой информации).
Таким образом, вопреки мнению функционалистов, наличие “макрофункции”, тождественной “макрофункции” человеческого мозга, отнюдь не гарантирует существование какого-либо “человекоподобного” сознания или, точнее говоря, не гарантирует, что устройство, реализующее эту “макрофункцию”, будет чувствовать и переживать то же самое, что и человек в подобных ситуациях. Это означает, что “внутренний мир” определяется не только “макрофункцией”, но также зависит и от способа физического осуществления этой “макрофункции”, т. е. зависит от того, в каком субстрате и каким способом осуществляется данная функция. Но это означает, что “субстрат” не элиминирован для субъекта, а напротив, непосредственно представлен на уровне “феноменально данного”, переживаемого субъектом.
Отсюда следует, что отмеченное выше сущностное тождество функционального и феноменального следует понимать не как независимость сознания от конкретного характера физических, химических и физиологических процессов в мозге, а следует, напротив, понимать как тождество функции и субстрата, как неразрывное единство функции сознания и способа ее реализации.
По существу это означает, что существует лишь один-единственный способ осуществления функции сознания и, следовательно, что принцип “инвариантности функции по отношению к субстратной основе” в случае человеческого сознания не выполняется. Но последнее возможно лишь в том случае, если описанная выше ситуация замены мозга функционально эквивалентным ему компьютером не возможна, т. е., иными словами, если невозможна алгоритмическая имитация функций человеческого сознания. Ведь если существует “алгоритм сознания”, то, в соответствие с тезисом Черча (156), этот алгоритм принципиально выполним любым универсальным вычислительным устройством (подобным, например, “машине Тьюринга”) — независимо от конкретной его физической конструкции. Иными словами, мы должны признать, что функция сознания “алгоритмически невычислима”.
Такой же вывод об алгоритмической невычислимости функции человеческого сознания, исходя из совершенно других соображений, сделал Р. Пенроуз (134). Пенроуз опирается на известную теорему К. Геделя о неполноте формальных систем, из которой, по мнению Пенроуза (а также ряда других исследователей (121, 291), вытекает принципиальное различие между человеческим мышлением и любой, сколь угодно сложно устроенной, системой “искусственного интеллекта”.
Теорема Геделя утверждает, что для любой достаточно богатой по своим выразительным возможностям непротиворечивой формальной системы (исчисления, алгоритмической системы и т.п.), можно построить предложение (используя язык, принятый в данной формальной системе), которое в рамках заданного формализма будет неразрешимым (т. е. недоказуемым и неопровержимым), но, тем не менее, содержательно истинным. (Такие предложения получили название “геделевских предложений”).
Конечно, можно сделать любое геделевское предложение разрешимым, просто введя данное предложение в число аксиом формальной системы. Но тогда можно построить другое неразрешимое предложение и т. д. до бесконечности. Таким образом, оказывается невозможным создать формальную систему, обладающую достаточно большими выразительными возможностями, которая одновременно удовлетворяла бы свойствам полноты (т. е. доказывала бы все содержательно истинные высказывания) и непротиворечивости (т. е. не доказывала бы некоторые высказывания вместе с их отрицанием).
Поскольку человеческий интеллект способен распознавать содержательную истинность любых геделевских предложений, формулируемых в рамках любых формальных систем, то мы можем сделать вывод, что человек обладает большей (причем, фактически, бесконечно большей) интеллектуальной мощностью чем любая, сколь угодно сложная и содержательно богатая формальная система. Поскольку алгоритмическая система — есть разновидность формальной системы, то отсюда следует принципиальная невозможность алгоритмической имитации функции человеческого интеллекта, т. е. “алгоритмическая невычислимость” функции сознания.
С нашей точки зрения это свойство “алгоритмической невычислимости” можно рассматривать как своего рода “функциональный коррелят” той самой “укорененности” индивидуального “Я” человека в Абсолюте, о которой мы писали в предыдущих разделах работы (см. также нашу статью “К проблеме “вычислимости” функции сознания” (67)). Действительно, наличие во мне Абсолюта (ВСЕГО) предполагает актуальную бесконечность содержания моего сознания. Если эта “бесконечное начало” во мне как-то себя функционально проявляет, то сам способ этого проявления, именно в силу содержательной неисчерпаемости Абсолюта, не может быть описан с помощью какого-либо конечного списка инструкций или предписаний. Т. е. проявление Абсолюта в составе физического мира не поддается алгоритмизации. Кроме того, сама природа мышления такова, что оно не допускает полной и исчерпывающей спецификации (как мы отмечали в 3 главе).
Ниже мы еще раз вернемся к этой идее и рассмотрим ее подробнее. Пока же лишь отметим, что “алгоритмическая невычислимость” функции сознания, если она действительно имеет место, полностью закрывает возможность истолковать функцию сознания как функцию какой-либо нейрональной сети. Функция сети, состоящей из любого количества “нейроподобных” элементов, очевидно, поддается алгоритмической имитации и, таким образом, осуществлять какие-либо “невычислимые функции” нейрональная сеть не может. Следовательно, если гипотеза “невычислимости” верна, то функции сознания, по крайней мере отчасти, должны осуществляться какими-то особыми, неизвестными нам механизмами, которые как раз и ответственны за возникновение этого особого свойства “невычислимости”.
Продолжим критический анализ “функционализма”. Важной составляющей функционального подхода является так называемый “эмерджентизм”, т. е. концепция, согласно которой сознание есть не просто “функция мозга”, но есть “высокоуровневая” (системная, эмерджентная) функция, т. е. функция, которая возникает лишь на определенном уровне организации — как продукт сложного взаимодействия элементов (атомов, молекул, нейронов), которые сами по себе, взятые в отдельности, никакими “психическими” свойствами не обладают (56, 177).
Сознание (рассматриваемое не только с функциональной точки зрения, но и как “внутренний мир”) внезапно (эмерждентно) возникает в результате взаимодействия большого числа элементов, лишенных всяких психических (ментальных) свойств, — примерно таким же образом, как, например, способность показывать телепрограммы “внезапно” возникает в результате специфической организации взаимодействий деталей телевизора, несмотря на то, что каждая из деталей в отдельности этой способностью не обладает. Аналогичным образом, способность катиться по ровной поверхности “эмерджентно” возникает в результате соединения элементов колеса, которые по отдельности катиться не способны.
Как нам представляется, “эмерджентизм” совершенно несостоятелен как теория, с помощью которой можно было бы объяснить возникновение сознания. Реально никакого объяснения возникновения “субъективности” или “внутреннего мира” здесь мы не находим. Создается лишь видимость объяснения, основанная на сомнительных аналогиях. Действительно, каким образом усложнение нейрональной сети может привести к возникновению каких-либо новых “ментальных” свойств, если изначально элементы этой сети были вообще лишены всякой “ментальности”? Усложняя нейрональную сеть, мы будем усложнять ее поведение, ее функцию. Но откуда же возьмутся ощущения, образы, представления, смыслы — если изначально ничего подобного в нервных элементах не присутствовало? Ясно, что никакой логической связи между сколь угодно сложным поведением нейрональной сети и “ментальными” (субъективными) явлениями не существует. И, следовательно, перейти логически корректно от первого ко второму невозможно. Здесь имеет место ошибка, именуемая в логике “разрыв в объяснении”, — когда в цепочке умозаключений оказывается пропущенным какое-либо важное звено, без которого нужный нам вывод получен быть не может.
“Эмерджентизм” неприемлем, т.о., просто потому, что он не дает никакого внятного ответа на вопрос: каким образом возникают “субъективные” явления и, следовательно, “эмерджентизм” не является теорией, объясняющей возникновение сознания.
Конечно же, фактически связь (причем связь “сущностная”, предполагающая тождество функции и феноменологии) между “внутренним миром” и “функцией сознания”, несомненно, существует. Мы лишь подчеркиваем, что эту связь невозможно объяснить исходя только лишь из факта усложнения организации и возникновения новых функциональных свойств. Ведь такое объяснение упускает самое важное: вопрос о природе “субъективного” как такового.
Мы можем согласиться с тем, что в некотором смысле “эмерджентные свойства”, несомненно, существуют. Но примеры, которые обычно приводят в подтверждение их реальности, на самом деле показывают, что речь тут идет лишь об усложнении организации уже имеющихся функций или свойств, но не о рождении чего-то принципиально нового, небывалого. Точнее говоря, эффект “рождения нового свойства” иллюзорен и связан с различием значимости (или “ценности”) тех или иных сочетаний свойств или функций для человека. Так способность показывать телепрограммы — есть, по существу, лишь способность генерировать очень сложно структурированные потоки электромагнитного излучения. Но излучать электромагнитные волны в той или иной степени способны любые материальные объекты. Речь, таким образом, идет не о возникновении нового, а о реорганизации уже имеющихся свойств таким образом, чтобы было возможно удовлетворять потребность человека передавать визуальную информацию на большие расстояния.
Все эти рассуждения показывают, что каким-то образом “вывести” субъективные психические явления из чего-то такого, что изначально никакой субъективностью, чувственностью, осмысленностью и т.п. не обладало — принципиально не возможно. “Субъективное”, “ментальное” — есть, следовательно, некое первичное свойство реальности не из чего не выводимое и ничем не объяснимое.
Е.М.Иванов, Саратов
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:09 |
|
Максим Лебедев
|
Иванову Е. М.
Мне представляется, что нападки на функционализм порождены спецификой понимания термина «функция». Этот термин имеет два значения:
а) деятельность, роль объекта в некоторой системе (бытовое, частично гуманитарное применение);
б) вид связи между объектами, когда изменения одного влечет изменения другого (естественнонаучное, логико-математическое применение).
Поскольку логика, как наука, связана с мышлением, то следует использовать второе значение функции. Тогда функционализм прекрасно работает, функциональные отношения действительно осуществляются вне зависимости от субстрата, а Ваша критика для такого понимания функции не работает.
С.И.Заикин
|
| |
| |
|
18 апреля 2007 11:12 |
|
Гость
Гость |
Цитата Д.И. Дубровского
В вашей статье сразу ставится много вопросов, используются без четкого определения и обоснования такие понятия как «субъективная реальность», «идеальное», «информация» и др. Приписывание компьютеру субъективной реальности представляется мне совершенно некорректным. Вы просто изменяете значение термина «субъективная реальность» и таким путем «решаете» все проблемы. Но это – несерьезно. По этим вопросам имеется поистине гигантская литература в западной аналитической философии, да и у нас написано немало. Нельзя же все это игнорировать и сразу совершать «революцию».
1. Давид Израилевич, за Вашу фразу: «Вы просто изменяете значение термина «субъективная реальность» и таким путем «решаете» все проблемы», - я очень Вам благодарен. Она же указывает реальный путь решения стоящих проблем. Оказывается, чтобы решить проблемы, нужно изменить понимание основных понятий, используемых в проблематике сознания. Правда, изменения понятий должны быть корректными, то есть имеющими естественнонаучное объяснение. И это касается всех упомянутых Вами понятий: «субъективная реальность», «идеальное», «информация» и др. В моих работах как раз и делается попытка дать понимание этих понятий с естественнонаучной стороны. То, что получающееся понимание сильно расходится с философским, вполне объяснимо: посредством интроспекции все видится совсем не таким, как оно же видится с естественнонаучной точки зрения. Например, различия цвета и различия энергии фотонов.
2. Поскольку субъективная реальность является предметом теории, которая поставлена на обсуждение на данном форуме, то логично остановиться на содержании этого понятия более подробно. Ваше понимание понятия «субъективная реальность» изложено во множестве Ваших работ, однако большой их объем, распыленность изложения самого понятия по этому объему, сложность и неопределенность денотата понятия, создают трудности в идентификации Вашего понимания. Из того, что удалось извлечь из Ваших текстов, можно сказать, что Вы допускаете наличие субъективной реальности у животных и у человека, однако на деле в текстах используется исключительно человеческая СР, а техническим системам вообще отказано в праве иметь субъективную реальность.
По моим представлениям, субъективная реальность это внешняя или внутренняя для системы реальность представленная в ней в кодированном и дискретном виде. Кодированность означает, что реальные явления замещаются кодами. Дискретность представления внешней реальности подразумевает ее расчлененность на образы отдельных предметов и явлений, их параметров, способных взаимодействовать между собой адекватно взаимодействию реальных денотатов. В таком понимании технические системы получают право обладать субъективной реальностью, а исследователи получают прекрасный инструмент для познания мозговых процессов. Субъективная реальность в этом случае по смыслу приближается к техническому понятию «базы данных», отграничиваясь от сознания и мышления, которые приобретают большую ассоциацию с программами. Программы, как известно, ответственны за осуществление информационных процессов. Данные и процедуры обработки данных это сильно различающиеся понятия. Поэтому в составе ментальных терминов позарез нужны отдельные понятия, обозначающие отдельно информацию, данные и отдельно их обработку. В качестве таковых неплохо просматриваются соответственно субъективная реальность и мышление.
3. Поскольку проблема сознания пока не решена, то «гигантская литература» является скорее помехой, чем помощником в ее решении.
В естественных науках существует понятие систематическая ошибка, которая принципиально не может быть устранена статистической обработкой результатов измерений, как бы много ни было измерений. Похоже, нечто подобное сложилось в проблематике сознания. Литературы огромное количество, а решения проблемы нет. Следовательно, в поисках упускается что-то очень важное, ключевое, систематическое и упускается всеми. Несмотря на обилие направлений исследования, все они ориентированы на исследование естественного интеллекта. Зачатки искусственного интеллекта рассматриваются в качестве способа усиления естественного сознания. Как самостоятельное явление интеллектуальные способности технических систем не рассматриваются. Это непорядок. Компьютерные системы давно обыгрывают чемпионов мира в шахматы, в самую интеллектуальную игру, а все исследователи сознания в принципе отметают компьютерные интеллектуальные способности без их рассмотрения, считая, что это несерьезно. Именно в этом, на мой взгляд, заключается «систематическая» ошибка исследователей сознания, не позволяющая приблизиться к его разгадке. В самом деле, занимается ли кто-нибудь профессионально философским анализом причин, обусловивших столь высокие интеллектуальные способности компьютерных шахматных систем?
4. Наличие субъективной реальности обнаружено (а не приписано) в реальных технических системах, обладающих определенной совокупностью характеристик.
Во-первых, компьютер должен входить в состав системы и должен быть оснащен соответствующим программным обеспечением.
Во-вторых, система должна иметь непосредственный доступ (не опосредованный человеком) к реальности, должна иметь специальные технические средства, обеспечивающие восприятие характеристик внешней среды и средств непосредственного воздействия на нее. Например, радиолокационное «зрение».
В-третьих, получающаяся субъективная реальность представляет собой не просто совокупность образов видимых системой объектов внешней среды, но требует для своего существования определенной «инфраструктуры», реализуемой программно, в частности моделей пространства, времени, самого субъекта, его состояний, связей между всеми участниками СР.
Правило простое: если система обладает способностью видеть, слышать, или другим способом создавать внутри себя кодовые образы внешней или внутренней реальности, способна различать в ней отдельные объекты, то эта система обладает субъективной реальностью. Приняв этот тезис, дальше можно начинать классифицировать ее характеристики, полноту, адекватность, специфику построения и т.п.
Естественно, что качественные характеристики «технической» субъективной реальности достаточно далеки от человеческих, но важен сам факт ее существования. Самым ценным качеством подобной субъективной реальности является принципиальная наблюдаемость всех ее составляющих, которой так недостает в естественных системах.
С.И.Заикин
|
| |
|
